Киносценарий "Маруся, Рышард и война", Кирьянова И.Г.

ba8fdc0e9dac05bd07723fa98396e1f3.jpg

МАРУСЯ, РЫШАРД И ВОЙНА

Сентиментальное путешествие в поисках геополитических истин

 

 

СПЕЦЗАДАНИЕ

30 апреля. Редакция крупной московской газеты. Отдел информации.

 

       Последний рабочий день накануне майских праздников. В большой комнате тесно от столов; невысокие перегородки, создающие видимость отдельных «кабинетов», делают помещение похожим на аттракцион «Лабиринт». Корреспонденты – те, кто не на задании, – сосредоточены каждый на своём деле: одни рыщут в поисках новостей в Интернете, другие вызванивают их по телефону…

       Молодая журналистка Маруся Ямщикова погружена в расшифровку диктофонной записи: в ушах наушники, глаза устремлены в экран компьютера, руки с пулемётной скоростью лупят по клавишам…

       В отдел врывается секретарша Главного.

 

       С е к р е т а р ш а. Ямщикова!!!

 

       Сотрудники – все, кроме Маруси, – реагируют: вздрагивают, поднимают глаза от компьютеров, оглядываются…

       Секретарша стремительно проходит к Марусиному столу, нависает над её компьютером. Коллега за ближайшим столом, развернувшись на крутящемся стуле, с интересом, в упор, наблюдает эту сцену.

 

       С е к р е т а р ш а. Ямщикова, ты чего не отзываешься?

       К о л л е г а. Когда Маруська в трансе, её изоляцию ничем не пробьёшь.

     

Заметив, что трубка стационарного телефона на Марусином столе сдвинута, Секретарша сердито возвращает её в рабочее положение и выставляет между Марусиным носом и экраном компьютера угрожающе сжатый кулак. Маруся, вынырнув из стихии творимого ею текста, вынимает один наушник и обращает к ней вопрошающий взгляд.

 

       С е к р е т а р ш а. Быстро! К Главному! Пулей!

       М а р у с я. Господи, что я ещё натворила?!

 

       Не сразу выпутавшись из оплетающих стол и её саму проводов, она устремляется к выходу. Коллега сочувственно смотрит ей вслед.

 

       К о л л е г а. Ни пуха!

       М а р у с я. К чёрту!

 

       Коллега, сочтя, что этого, пожалуй, недостаточно, осеняет её крестным знамением.

 

 

Кабинет главного редактора.

      

       Хозяин кабинета, стоя, торопливо перекладывает что-то на своём столе. Маруся робко заглядывает в дверь.

 

       М а р у с я. Виталий Николаевич, можно?

       Р е д а к т о р. Заходи, Марусь.

      

       Она заходит, но тут же у двери останавливается.

 

       Р е д а к т о р. Про писательский круиз по Волге слыхала?

       М а р у с я. Вы имеете в виду международную конференцию по современной литературе?

       Р е д а к т о р. Ну да. С 3 по 8 мая.

       М а р у с я. Конечно!

       Р е д а к т о р. А про то, что там будет Ян Канивецкий, знаешь?

       М а р у с я. А как же!

       Р е д а к т о р (удивлённо). Откуда?

       М а р у с я. Виталий Николаевич, мы ж – информация.

       Р е д а к т о р. Ну да. Конечно. А коли ты всё знаешь, тебе и флаг в руки. Поедешь в этот круиз вместо меня.

       М а р у с я. О-ой! (Испуганно опускается на ближайший стул).

       Р е д а к т о р. Сам не смогу, дела. Нужно забойное интервью с Канивецким. В общем, нечто такое, чтоб нас потом долго перепечатывали и цитировали.

       М а р у с я. Но почему не кто-нибудь из отдела культуры? (Понизив голос и округлив глаза). Да ведь наши мэтры меня живьём сожрут!

       Р е д а к т о р. Не сожрут – подавятся. Мне нужен свежий взгляд. Что напишут эти многомудрые «веды», я и так знаю. А вот что из этого вынесешь ты – бог весть… В общем, никакого литературоведения. Нормальный человеческий разговор с современной литературой.

       М а р у с я. У него же эта… «интеллектуальная проза». Какой с ней может быть человеческий разговор?

       Р е д а к т о р. А ты придумай.

       М а р у с я. Но я ни одной его книги не читала!

       Р е д а к т о р. Плохо. Вот заодно и познакомишься. Ликвидируешь неграмотность. (Вручает ей заранее приготовленную стопку из нескольких томов). Наслаждайся. У тебя впереди два выходных. Отплытие 3-го утром. Документы у секретаря. Не робей. Не достанет интеллекта – возьмёшь обаянием. Оно у тебя, к счастью, есть… Ну, давай – Бог в помощь!

 

 

Приёмная главного редактора.

      

       Маруся, с трудом удерживая книги, выходит из кабинета Главного в приёмную.

 

       М а р у с я (бормочет). Ага, а то Богу больше делать нечего… Самому, небось, читать не захотелось, а я теперь отдувайся…

       С е к р е т а р ш а. Чего ты там бурчишь?

       М а р у с я. Праздник накрылся… Вы Канивецкого читали?

       С е к р е т а р ш а. А зачем? Я кино смотрю. По его книгам много чего наснимали…

       М а р у с я. И как?

       С е к р е т а р ш а. На любителя.  Держи документы. И вот возьми-ка наши фирменные пакеты. А то ещё растеряешь по дороге свою библиотеку… (Помогая Марусе разложить книги по пакетам). Интервью с Канивецким будешь делать?

       М а р у с я. Придётся. Спецзадание.

       С е к р е т а р ш а. Завидую…

       М а р у с я. Было бы чему… Где я – и где Канивецкий. О чём нам с ним говорить?..

      

       Продолжая бурчать себе под нос, уходит, изогнувшись под тяжестью «библиотеки».

 

 

ЗАЦЕПИЛО

2 мая. Вечер. Комната в квартире, где живёт Маруся.

 

       Два дня и две ночи девушка добросовестно штудирует произведения знаменитости. Скучает при этом ужасно. Интеллектуальная проза явно не по ней. Процесс чтения затруднён также тем, что к содержанию приходится продираться сквозь множество мудрёных слов, которые Маруся вынуждена «расшифровывать» с помощью Википедии и сваленных в одну кучу с книгами Канивецкого словарей.

       На исходе второго дня, кое-как осилив пару романов, Маруся осознаёт, что «по-хорошему» подготовиться к интервью всё равно не получится. Надо как-то изворачиваться. В сердцах она перебирает оставшиеся тома.

 

       М а р у с я. Зачем, скажите на милость, так усложнять язык, что бедному читателю через слово приходится лезть в словари… Хоть бы что-нибудь написал по-людски…

 

       Заглянув под очередную обложку, она вдруг обнаруживает обычный, не перегруженный «интеллектуальностью» текст.

 

       М а р у с я. … Ну вот, может ведь, если захочет. (Читает вслух). «Когда началась война, мы с родителями жили в Варшаве…» Никак мемуары? Эт-то хорошо, эт-то мы почитаем… (Устраивается поудобней на диванчике у стола). «Мне только что исполнилось двенадцать…» (Маруся бросает взгляд на стену, где висит большая довоенная фотография, на которой, во дворе деревенского дома, запечатлено многолюдное семейство Ямщиковых. Она обращается к мальчику, лежащему, подперев голову рукой, у ног бабушки с дедушкой, восседающих по центру на табуретах). Дед, слышишь? Это же как тебе в 41-м… (Проглядывает страницу, переворачивает…) Хм, всю Вторую Мировую в полторы страницы уложил… (Мальчику на снимке). Странный, наверное, был паренёк... (Переворачивает страницу обратно, просматривает, «пересказывает» деду). Итак…  Когда фашисты оккупировали Польшу, родители благоразумно вывезли будущего писателя из Варшавы к бабушке в деревню, в которой немцы не появлялись... Туда же постепенно сбежались все его дядья и двоюродные братья, а следом и отец… Так-так-так… (Пробегает глазами вторую страницу). А когда советские войска освободили их страну, все эти мужчины и юноши – живые и здоровые – благополучно покинули своё сельское убежище и разошлись по домам. (Мальчику на снимке, возмущённо). Нет, ты представляешь? Пересидели войну у бабки под подолом, дождались, когда с врагами за них разберутся другие, – и стали жить-поживать, добра наживать!.. А нашим солдатам, между прочим, даже спасибо не сказали. (Цитирует). «От советской армии мы ничего хорошего не ждали, поэтому старались избегать любых контактов с ней…». (Мальчику). Н-ну, дед… Ну и фрукт этот Канивецкий… Не слишком-то обожжена войной его память, если в адрес своих спасителей он сумел выцедить только эту брезгливую фразу!

 

       Подходит вплотную к стене, всматривается в снимок.

 

ФОТО … Солнечный июньский день 1941-го года. Семейство запечатлено в своём дворе, на фоне только что построенного – с учётом уже состоявшихся и только намечающихся свадеб – большого дома. В центре группы, на табуретках, торжественно выпрямившись, сидят старшие: Павел и Мария Ямщиковы. Вокруг них расположились их сыновья со своими «половинками». Мужчины – молодые, загорелые, крепкие, в светлых соколках. Женщины – весёлые и хорошенькие, одетые и причёсанные по тогдашней городской моде. 12-летний сын старшего из братьев, Пашка, будущий дед Маруси, растянулся на переднем крае поперёк снимка. Его родители, Фёдор и Лиза, совсем ещё молодые, но держатся подчёркнуто солидно, люди они образованные, давно живущие в городе, в родовое гнездо приехали в отпуск – помочь завершить стройку. Второй брат – красавец Володя – только что женился; супруга Катя под стать ему – хороша собой, как кинозвезда. Третий брат, Лёня, с тонким, нежным и добрым лицом, застенчиво улыбается; к его плечу, дразня неведомого зрителя лукавыми ямочками на щёчках, припала невеста Симочка, медсестричка из соседнего села. Младший из братьев, Шура, 16-летний школьник, смешной и неказистый, как все подростки: худой, ушастый, с тонкой шеей, – однако, если приглядеться, то и в нём можно заметить признаки будущей ямщиковской стати… Прибился к семейному клану и младший брат Лизы, он же одноклассник и закадычный друг Лёни – Николушка, «пригожий Лель», первый парень на деревне…

 

       М а р у с я (рассматривает фотографию). Наша деревня тоже находилась в глубоком тылу. Только мужчин там в войну совсем не было, все ушли на фронт, 90 человек. А вернулся – один…

 

       Возвратившись на диван, она снова берёт в руки писательские мемуары, но взгляд её не задерживается в книге, а лишь скользнув рассеянно по страницам, устремляется к снимку на стене.

 

       М а р у с я. Деревни – как люди. Бывают тихие или драчливые, работящие или запойные… Наша была красивая и добрая. Она и звалась Добрынихой. Красивые и добрые люди жили в ней…

 

      Девушка забирается на диванчик с ногами, открывает мемуары на странице с портретом автора и продолжает говорить, обращаясь к нему.

 

       М а р у с я (Канивецкому). Летом 41-го братья Ямщиковы завершали постройку нового дома – семья-то росла. Фёдор и жена его Лиза жили, правда, в городе, но у них подрастал сын Пашка, который все каникулы проводил в деревне. Володя только что женился на своей Кате. У Лёни была невеста, Симочка. Да и Шура, десятиклассник, уже бегал за речку в село Красные Горки на танцы.  На фоне нового дома и сфотографировались. И Николушка к ним подверстался, младший брат Лизы, закадычный дружок Лёни и главный местный жених, мечта всех девушек в округе – «пригожий Лель», как говорил о нём дед…

 

       Постепенно Марусин говор превращается в бормотанье, очертания реальности расплываются, а картинка, воссоздаваемая воображением рассказчицы, оживает. Незаметно для себя девушка погружается в сон.

 

 

СОН МАРУСИ

Июнь 1941-го года. День. Двор дома Ямщиковых.

 

       Залитый солнцем двор; большой деревянный дом с широким крыльцом и просторной верандой; сад, огород, хозяйственные постройки… И всюду – на крыльце, на веранде, во дворе... – весело хлопочут, перекликаясь, перешучиваясь, обитатели этого родового гнезда Ямщиковых: молодые, ясноглазые, жизнерадостные, шумные.  Мужчины – с голыми торсами, мускулистые... – что-то пилят, обтёсывают, сколачивают, мастерят, завершая стройку. Женщины – в кокетливых летних нарядах – накрывают на веранде стол к обеду. В щенячьем восторге от всего происходящего снуёт между ними Пашка, особенно приставая к Шуре, который не хочет брать его, малолетку, вечером в сельский клуб на танцы… Воздух звенит от шуток и хохота…

 

       П а ш к а. Шур, а, Шур!..

       Ш у р а. Ну чего тебе?

       П а ш к а. На танцы сегодня идёшь?

       Ш у р а. А тебе-то что?

       П а ш к а. Можно и мне с тобой, а?

       Ш у р а. Нельзя.

       П а ш к а. Ну Шу-ур... Ну пожалуйста...

       Ш у р а. Мал ещё.

       П а ш к а. Я тебе мешать не буду, я в стороночке посижу...

       Ш у р а. Пристал, как банный лист.

       П а ш к а. Ну Шу-ур...

       Ш у р а. Мистер-клейстер!

       П а ш к а. Не клейстер я. Мне скоро 13 уж будет.

       Ш у р а. Ага. Через год. Федь, ну чего он... Ведь правда увяжется.

       Ф ё д о р. Ладно, займу его чем-нибудь.

       В о л о д я. Займи уж. А то ещё, поди, отобьёт у Шурки подружку. Глянь, шустрый какой...

       Л ё н я (кивая в сторону Николушки). Вон у нас кто главный отбивальщик-то. Женить бы уж его поскорей.

 

       Николушка, подняв голову от работы, одаривает всех обаятельнейшей улыбкой.

 

       Ф ё д о р. К сентябрю оженим.

 

       Николушка снова поднимает голову. Теперь на его красивом лице обозначается искреннее удивление.

 

       В о л о д я. Батюшки! Неужели выбрал, наконец?

       Ф ё д о р (только Володе, негромко). Лиза выбрала.

       В о л о д я (заговорщически, в тон Фёдору). У-у-у!.. Значит, точно быть свадьбе.  Лиза – это...

       Ф ё д о р. (только ему, тихо). ... атаман!

       В о л о д я. Куда там, бери выше: Генералиссимус!

       О б а (друг другу). Тс-с-с!..

 

       Прыснув, они заливаются хохотом. Женщины на веранде поворачиваются в их сторону.

 

       Л и з а (залюбовавшись на весело орудующего топором мужа). До чего же Фёдор-то мой хорош…

       К а т я. Фёдор хорош, а Володя пригож. Не муж у меня, а картинка...

       С и м о ч к а (играя ямочками на щёчках, с вызовом). С лица не воду пить. У Лёни моего сердце зато золотое. Никто, как он, любить не умеет…

       К а т я. Только Шурка не задался. Худущий и уши больше головы…

       Б а б у ш к а  М а р и я (строптиво). Понимали бы чего!.. Дайте парню в силу войти. Израстётся – краше братьев станет. А по богатырству, может, и Фёдора превзойдёт, потому как больше всех на отца похож… (Горделиво оглядев своего постаревшего, но всё ещё осанистого мужа). Вот уж кто истинный был красавец и силач. А то бы разве барин его к себе из ямщиков забрал? Сани на заказ делали, расписные – небось, и цари таких не имели. Другие баре жёнами да хоромами кичились, а наш – кучером похвалялся…

 

       Во двор заглядывает сосед.

 

       С о с е д. Весело, слышу, у вас…

       Д е д у ш к а  П а в е л. Заходи, Кузьма Иваныч. Что новенького скажешь?

       С о с е д (кинув приметливый взгляд на веранду). Женщины стали хорошо одеваться…  Быть войне.

 

 

НУ, ПАН ПИСАТЕЛЬ, ДЕРЖИСЬ!

3 мая. Раннее утро. Комната Маруси.

 

       На этих словах Соседа девушка просыпается.

 

       М а р у с я. «Женщины стали хорошо одеваться – быть войне…» (Подходит к снимку, вглядывается). В самом деле – фасончики прелесть… Но, если в народном сознании это стало приметой войны, значит, на нас нападали всякий раз, как мы, оправившись после очередной битвы, вновь принимались расцветать и хорошеть!..

 

       Взглянув на часы, она начинает торопливо собираться – одевается, чистит зубы, варит и пьёт кофе… При этом, то и дело косясь недобрым взглядом на разбросанные по столу сочинения Канивецкого, рассуждает вслух.

 

       М а р у с я. В ватниках, значит, мы вам нравимся больше? Конечно, на фоне чужого убожества легче верится в собственные мнимые доблести и сомнительный аристократизм… Знаем-знаем, умеете вы, господа, хитрые петли своего лицемерия выдавать за художественную вышивку, а трусливую рассудочность – за мудрую осторожность!.. (Открыв книжку мемуаров, обращается к фотографии Канивецкого). Только правда – одна, и она не с вами. И в глубине ваших завистливых душ занозой свербит понимание этого! А потому и в рубище мы вам не нравимся тоже.  Мы вам не нравимся в принципе. Нигде, никогда и ни при каких обстоятельствах. Не так ли, пан знаменитый Писатель?.. А если так, то зачем ты сюда вообще припёрся?.. И с какой стати мы так этому рады?.. (Обернувшись к деду на снимке). По Волге его будем катать! Бредни его заумные слушать!.. В рот смотреть, в ладоши хлопать!.. Интервьюировать!.. (В сердцах захлопывает томик с мемуарами и закидывает его в походный рюкзачок). Ну, ладно. У меня против этого чёрта своя икона имеется. (Снимает со стены фотографию). Что, дед? Рискнём? Не переживай, я аккуратно. Пора и нам с тобой сказать на этой войне своё слово.

 

       Бережно упаковывает фотографию, кладёт в рюкзак. Ещё раз бросив неприязненный взгляд на разбросанные по столу сочинения Канивецкого, выходит.

 

 

ЗНАКОМСТВО

3 мая. Утро. Пристань. Погрузка на теплоход.

 

       Поскольку круиз «тематический», в толпе пассажиров многие знакомы друг с другом, всюду – возгласы узнавания, церемонные расшаркивания, раскланивания, расцеловывания… Важно проходит к трапу Канивецкий – высокий и на удивление моложавый джентльмен, исполненный необыкновенного чувства собственного достоинства. Одной рукой он придерживает у груди пёсика размером с кошку, в изящном клетчатом комбинезончике, с аккуратно постриженной чёлочкой, связанной пучком на макушке.

       За Канивецким неотступно следует молодой человек – личный секретарь и, по необходимости, переводчик. Его можно было бы назвать симпатичным, если бы не подчёркнуто высокомерная манера держаться и крайне надменное выражение лица.

       Маруся наблюдает за ними из очереди к трапу. Оказавшись на борту, она прежде всего ищет глазами эту пару. Увидев, что Канивецкий с помощником поднимаются на верхнюю палубу, устремляется следом.  Улучив момент, подходит.

 

       М а р у с я. Господин Канивецкий!

 

       Мэтр величественно оборачивается. Молодой человек недружелюбно вздёргивает подбородок, что ещё более подчёркивает его надменность. Пёсик угрожающе ворчит.

 

       М а р у с я. Здравствуйте! Я из газеты «Российский наблюдатель». (Поспешно). Интервью с вами согласовано.

 

       Канивецкий с некоторым удивлением смотрит на столь несолидного представителя крупной газеты. Пёсик заливается отчаянным лаем.

 

       К а н и в е ц к и й (без энтузиазма, но вежливо). Да-да…

       М а р у с я (неприязненно косясь на вздорную собачонку). Вот… решила сразу представиться. Готова встретиться для беседы в любое удобное для вас время.

       К а н и в е ц к и й (повышая голос, чтобы перекрыть истерический лай своего питомца; с польско-американским акцентом). Не имею возражений. Путешествие располагает к беседам. Будем держать связь через моего секретаря (кивает в сторону молодого человека). Кстати, на многие типичные вопросы он может ответить и без меня.

 

       Молодой человек, отлично говорящий по-русски, чопорно представляется.

 

       С е к р е т а р ь (чрезвычайно сухо). Рышард. Прошу не путать: не Рихард и не Ричард. (Подчёркнуто, с нажимом повторяет). Рышард.

       М а р у с я (в том же ключе). Маруся. Не перепутайте – не Марыся и не Марыля. (Очень выразительно). Маруся.

       К а н и в е ц к и й. Думаю, вы найдёте общий язык…

 

       Снисходительно улыбнувшись, классик отбывает в сторону одной из писательских компаний, откуда ему делаются настойчиво-приветственные знаки. Маруся открывает рот, намереваясь обратиться к его секретарю, но тот холодно откланивается и, отойдя на пару шагов, переносит всё своё внимание на происходящее у трапа, даже не пытаясь сделать вид, что уклонился от разговора ради чего-то важного.  Маруся закрывает рот и, пожав плечами, направляется в другую сторону.

 

ФУРШЕТ

Вечер этого же дня. Ресторан на теплоходе.

 

       В зале многолюдно – начался фуршет в ознаменование начала круиза. Официанты снуют среди столиков с подносами, уставленными бокалами с шампанским. На столах вино, минералка, закуска. Стулья убраны. Вокруг каждого стола довольно тесно толпятся участники форума. И каждый такой кружок, в основном, состоит из людей, знакомых между собой, либо тех, кого есть кому представить.

       Маруся застенчиво пробирается между столиками. Официант, не обратив на неё ни малейшего внимания, проносит шампанское мимо. Ей удаётся перехватить другого официанта и, проявив некоторую настойчивость, всё-таки вооружиться бокалом. Теперь у неё хотя бы не такой растерянный и неприкаянный вид. Она пытается куда-нибудь причалить, чтобы подобраться к еде. Никто её, разумеется, не отталкивает, но каждый кружок достаточно тесно охватывает периметр стола, и все Марусины попытки непринуждённо вклиниться в компанию и дотянуться до бутербродов не увенчиваются успехом. Её «не видят», ради неё не размыкают круг, с ней не чокаются, произнося тосты…

       Заметив в глубине зала Канивецкого и его секретаря, Маруся обрадованно корректирует курс и направляется к их столику. Классик поглощён любезничаньем с приятной улыбчивой дамой. Рышард выглядит как человек, которому нечем заняться и некуда себя деть. Маска надменного шляхтича мешает ему просто приняться за еду и хорошо поужинать. Больше за столом никого нет. Видимо, никто из участников круиза не решается пока пришвартоваться возле мировой знаменитости.

       Сделав вид, что случайно проходит мимо, Маруся слегка толкает Рышарда плечом и останавливается.

 

       М а р у с я. Ой, простите!.. Добрый вечер!

 

       Лицо Рышарда делается ещё более замкнутым и неприступным, он холодно кивает – и этим кивком как бы одновременно «прощает» Марусину неловкость и сигнализирует ей что-то вроде «проходите-проходите, не задерживайтесь». Она разочарованно отступает, но тут же возвращается.

 

       М а р у с я (подмигнув в сторону поглощённого ухаживанием Канивецкого). Кажется, кто-то тут лишний…

       Р ы ш а р д. Мне тоже так кажется. (Всем своим видом даёт ей понять, кто, по его мнению, этот лишний).

       М а р у с я (решительно ставит свой бокал на стол, невинно). А где собачка?

       Р ы ш а р д (металлическим голосом). Спит в каюте.

       М а р у с я (пользуясь наконец появившейся возможностью, берёт бутерброд). Не поговорить ли нам о завтрашнем интервью?

       Р ы ш а р д (нехотя, однако с учётом того, что в данном случае он «при исполнении»). А что у нас завтра в программе? (Достаёт из кармана листок с распорядком дня, разворачивает, читает).

 

       Канивецкий, заметив Марусю, на секунду отвлекается от своей дамы и галантно приподнимает бокал в знак приветствия. Маруся в ответ поднимает свой, отхлёбывает. С наслаждением уписывает бутерброд. Рышард бросает на неё неприязненный взгляд.

 

       М а р у с я (заметив его недовольную гримасу, говорит, оправдываясь). Проголодалась.

       Р ы ш а р д («озвучивает» программу). Утром общая конференция. После обеда – отдых. Потом заседания по секциям. Перед ужином – моцион.

       М а р у с я. Предлагаю, пока все будут моционить на палубе, встретиться в музыкальном салоне. Там уютненько.

       Р ы ш а р д. Я передам ваше предложение.

       М а р у с я. Вы просто… сокрушительно общительный молодой человек.

       Р ы ш а р д. Найдите повеселей.

       М а р у с я. И на редкость любезный. (Рышард сухо кланяется. Маруся вздыхает). Ну, я пойду?..

       Р ы ш а р д. Как вам будет угодно. Я вас не задерживаю.

       М а р у с я. Ну и напрасно. Вы же тут с тоски подыхаете.

 

       С вызывающим видом ухватив ещё один бутерброд, она забирает свой бокал и отправляется в обратный путь, на выход. Но едва успевает сделать несколько шагов, к ней подваливает некий сильно «нагрузившийся» литератор. Чуть не падая на неё, и лицом, и всей своей шаткой нелепой фигурой он изображает восторг.

 

       П ь я н ы й. Сударыня, вы прекрасны – как мир!

       М а р у с я. Благодарю вас. (Бормочет) Этого мне только не хватало!  (Делает попытку пройти).

       П ь я н ы й. Позвольте вас угостить!..

 

       Размашистым жестом он сдёргивает с ближайшего стола тарелку с закуской, при этом роняет что-то на столе, закуска летит на пол, пустая тарелка упирается Марусе в грудь. Она в негодовании отступает, чтобы выбраться из эпицентра назревающего скандала. Дебошир делает попытку двинуться за ней.  В этот момент чья-то рука крепко ухватывает Марусю выше локтя. Она оглядывается и видит каменное лицо Рышарда. Он подталкивает её к двери, одновременно отпихнув в противоположном направлении пьяного кавалера.

 

Вестибюль перед рестораном.

      

       М а р у с я. Спасибо, Рышард… Вы спасли меня от позора.

       Р ы ш а р д. В России самый ничтожный пьяница всегда может запросто заглянуть под шляпку самой порядочной женщины.

       М а р у с я. С чего вы это взяли?

       Р ы ш а р д. У Достоевского прочитал.

       М а р у с я. А вам и в радость, да?

       Р ы ш а р д. Во всяком случае, эта глупая сцена дала мне повод покинуть бал.

       М а р у с я. Не бывает такого злого ветра, который бы никому не принёс добра.

       Р ы ш а р д. Интересное наблюдение.

       М а р у с я. У Диккенса прочитала. (Желая использовать момент «потепления»). Хотя я давно заметила: стоит высказать умную мысль, как тут же оказывается, что до тебя это уже кто-то сказал. А за «самую порядочную женщину» – отдельное спасибо. Послушай, а давай – на «ты»?

       Р ы ш а р д. Как вам…

       М а р у с я. … тебе…

       Р ы ш а р д. Как тебе будет угодно. Ты спать идёшь – или на палубу, новых приключений искать?

       М а р у с я. Конечно, спать. Признаться, в последние три ночи я почти не смыкала глаз.

 

       Вместе направляются в отсек, где расположены каюты.

 

       Р ы ш а р д. Почему?

       М а р у с я. Классика твоего читала.

       Р ы ш а р д. Вот как! Много поняла?

       М а р у с я. Кое-что.

       Р ы ш а р д. Он крепкий орешек.

       М а р у с я. Расколем.

       Р ы ш а р д. Нахальное утверждение

       М а р у с я. Так ведь ты же мне поможешь?

       Р ы ш а р д. С какой стати?

       М а р у с я. О, рыцарь, ты уже ступил на этот путь – зачем останавливаться? (Притормаживает возле одной из дверей). Ну, вот я и пришла. Спокойной ночи, Рышард… (переступив порог каюты)… Львиное Сердце! (Захлопывает дверь).

 

       Так и не решив, считать это комплиментом или дразнилкой, секретарь пожимает плечами и уходит к себе.

 

 

«ПОТЕПЛЕЛО»

4 мая. Утро. Конференц-зал на теплоходе.

 

       В зале идёт заседание. У микрофона один из литературных корифеев. Канивецкий что-то куртуазно нашёптывает на ушко всё той же приятной улыбчивой даме.  Маруся, с тоской оглядев зал, выключает диктофон, убирает в сумку блокнот. Крадучись пробирается к выходу.

Палуба теплохода.

 

       Тихонько выскользнув из дверей конференц-зала, Маруся сталкивается с Рышардом, который прогуливается неподалёку. Рядом с ним трусит писательский Пёсик, который, при виде Маруси, снова заливается пронзительным лаем. Рышард кидает вдоль палубы мячик, Пёсик стрелой уносится за ним.

 

       Р ы ш а р д. Напрасно уходишь. Скоро выступление шефа.

       М а р у с я (сердито) От моего сидения в этом благородном собрании всё равно никакого проку. Из всего, что там говорится, я понимаю только предлоги, союзы и междометия.

       Р ы ш а р д. Не по Сеньке шапка?

       М а р у с я. А сам чего снаружи, а не внутри?.. Впрочем, понимаю. Тебя при собачке оставили.

       Р ы ш а р д. Эта собачка целое состояние стоит. (Пёсик тем временем приносит мячик, кладёт его у ног Рышарда. Тот обращается к нему по-польски). Спасибо, Малыш.

 

       Пёсик снова принимается остервенело облаивать Марусю.

 

       М а р у с я. Он всегда такой гавкучий?

       Р ы ш а р д. Не сказал бы.

       М а р у с я. Наверное, как истинный поляк – он не переносит русский дух.

       Р ы ш а р д. Я отвечаю за его безопасность, но не за его чувства.

       М а р у с я (обращаясь к пёсику). Ты просто маленький вздорный глупец. Нормальным детям, собакам и старушкам я обычно нравлюсь.

 

       Отворачивается от них и идёт вдоль борта, разглядывая расстилающийся вокруг прелестный весенний пейзаж. Рышард кидает мячик в противоположную сторону, Пёсик уносится за ним, молодой человек направляется следом.

       Но в том-то и дело, что на теплоходе, если делать тебе нечего и ты слоняешься по палубе, и кто-то ещё слоняется по ней вроде тебя, а больше вокруг никого нет, потому что все сидят в зале, вы обязательно будете то и дело сталкиваться и никуда друг от друга не скроетесь.

       На очередном круге Маруся снова делает попытку завязать разговор.

 

       М а р у с я. Рышард, ты вообще мизантроп или только русофоб?

 

       Рышард останавливается. Поднимает брови.

 

       М а р у с я. Лично я склоняюсь к первой версии.

 

       Рышард пожимает плечами и продолжает прогулку.

 

       М а р у с я (догоняя его). Знаешь, этот твой Канивецкий – просто деспот. Ты же филолог, а не бравый солдат Швейк на службе у поручика Лукаша. Тебе надо не собачек выгуливать, а быть в зале, повышать квалификацию!

       Р ы ш а р д (сухо). Я равнодушен к современной литературе.

       М а р у с я (продолжая путаться у него под ногами, с воодушевлением). Ну!.. Вот!.. Нашлось-таки у нас что-то общее! Не стану утверждать, что не люблю современную литературу. Я её просто не читаю. Меня к ней как-то не тянет.

 

       Рышард резко останавливается и, вперив в неё суровый взгляд, обдумывает ответ. Судя по выражению его лица – он подыскивает слова, достаточно вежливые, чтобы не выглядеть хамом, но и достаточно определённые, чтобы она не рассчитывала на его компанию. Пользуясь этой заминкой – и чтобы не дать ему возможности открыть рот – Маруся начинает говорить, очень быстро и очень напористо.

 

       М а р у с я. Слушай, ну что ты, право, как Онегин – Чайльд Гарольдом глядишь каким-то. Бродишь тут насупленный, напыщенный, неприступный! Тоже мне – парус одинокий. Утёс, диким мохом оброс. Кого тебе здесь сторониться? Кого твоей шляхетской гордыней пугать? Вокруг первозданный простор, былинные берега… Дыши, любуйся, воспаряй!.. Вся суета мира сейчас, как джинн в бутылке, закупорилась в зале, а мы с тобой – вольные люди, наедине с великой рекой… (Она порывисто раскидывает руки, как бы обнимая эту ширь вокруг, на что Пёсик мгновенно реагирует новым приступом отчаянного лая. Поглядев на него с осуждением, Маруся меняет тональность). В общем, чем без толку по палубе слоняться, давай я тебя про твоего писателя поспрашиваю. Ты же много чего о нём знаешь… И вообще, мы вчера договорились…

       Р ы ш а р д. Я ничего не обещал.

       М а р у с я. Ну, пожалуйста, Рышард! Помоги бедному дилетанту достойно пообщаться с Их Величеством! В конце концов, кто я такая? «Простая девушка, без всяких знаний. / Тем счастлива, что уж не так стара, / Чтоб не учиться; а ещё счастливей – /Что не глупа и сможет научиться; / Счастливей же всего, что дух покорный / Вверяет вам…» Вам-вам, мой ясный пан.

       Р ы ш а р д (на миг сдвинув брови, будто решая задачку). Шекспир?

       М а р у с я. Он. Или что-то вроде.  

       Р ы ш а р д (сделав для порядка недовольное лицо). Хорошо. Я тебе помогу. Канивецкий терпеть не может дилетантизма. Может и взбрыкнуть.

       М а р у с я (тревожно). Это как?..

       Р ы ш а р д. Прогонит «обезьяну с диктофоном».

 

       У Маруси делаются очень большие глаза.

 

       Р ы ш а р д. Это его выражение.

       М а р у с я. Терпеть не могу чванливых клиентов.

 

       Теперь большие глаза делаются у Рышарда.

 

       М а р у с я. Это моё выражение.  Профессиональное.

 

       Опасаясь, как бы и он не «взбрыкнул», она поспешно увлекает его к борту, где стоят столики и откуда очень удобно любоваться Волгой и берегами в нежной полупрозрачной весенней зелени…

       Они усаживаются. Пёсик устраивается за спиной Рышарда. Он уже не лает, но из-под локтя молодого человека два круглых чёрных блестящих глаза неотрывно следят за Марусей… Она задаёт вопросы, делает пометки в блокноте, иногда включает диктофон…

 

ЯМЩИКОВЫ

Час спустя. Палуба теплохода.

 

       Р ы ш а р д. Кажется, все вопросы, какие обычно задают Канивецкому, я перечислил, и даже отчасти на них ответил. Довольна?

       М а р у с я. Ну ещё бы!.. Теперь я вся пропитана, нашпигована и переполнена Канивецким. Огромное спасибо!

       Р ы ш а р д. Думаешь, поможет?

       М а р у с я. О да.

       Р ы ш а р д (проницательно). Но мой патрон тебе не симпатичен.

       М а р у с я. Не то чтоб… Просто я не понимаю… (Выкладывает из рюкзачка книжку с мемуарами Канивецкого. Открывает нужную страницу). Вот, почитай.

       Р ы ш а р д. Читал. Что здесь не так?

       М а р ус я. Они не воевали!.. Большая семья, куча мужиков, и ни один не взял в руки оружие, чтобы сопротивляться оккупантам. Но кто-то же выкинул фашистов из Польши! Кто-то с ними всё-таки дрался, проливал свою кровь, отдавал свою жизнь… Как ты думаешь, кто?

 

       Пёсик неожиданно перепрыгивает с кресла, где сидит Рышард, на столик, семенит к Марусе и начинает обнюхивать её лицо.

 

       Р ы ш а р д. Надеюсь, ты не собираешься говорить таким образом с Канивецким?

       М а р у с я. А почему нет? Этот твой писатель был свидетелем жуткой глобальной войны, прожил потом долгую-долгую жизнь, написал кучу книг, прославился… но так ничего и не понял в противостоянии Добра и Зла! Вот, смотри... Мало того, что про всю Вторую Мировую и двух страниц в своей памяти не наскрёб, так из них про советскую армию-освободительницу – и вовсе только полторы строчки! И сколько же в этих полутора строчках пренебрежения, неприязни, даже… гадливости!.. Ни тогда, юнцом, в 45-м, ни потом, уже стариком, он не почувствовал ни малейшей вины за своё неучастие в битве и ни малейшей благодарности к тем, кто – вместо него, заметь, – сражался и проливал свою кровь за свободу его же страны!

 

       Пёсик, лизнув Марусю в нос, принимается вдруг вылизывать ей щёки.

 

       Р ы ш а р д. Та-ак, теперь он целоваться полез. Считай, патент на допуск к шефу тебе выдан. Что касается интервью, я бы на твоём месте держался ближе к литературе.

 

       Пёсик, свернувшись клубочком, как кошка, уютно устраивается на Марусином блокноте и закрывает глаза.

 

       М а р у с я (кивает на книжку). А это, по-твоему, не литература? (В новом порыве негодования). Нет, ты прочти, что он пишет!.. (Подвигает книгу к Рышарду, тыча в те самые полторы строчки).

       Р ы ш а р д. Я эту историю знаю.

       М а р у с я. А вот история, которой ты НЕ знаешь!

 

       Она достаёт из сумки прихваченную в дорогу семейную фотографию в рамке, кладёт перед Рышардом. Глаза её расширяются, взгляд становится рассеянным, «нездешним»... Она начинает говорить – чуть нараспев, отрешённо, сомнамбулически, будто в этой реальности остался только её голос, а сама она перенеслась в иную, о которой и ведёт неторопливый, задушевный рассказ …

 

       М а р у с я. Наша деревня стояла на крутом берегу, над долиной, где бежала, прихотливо извиваясь, небольшая, но удивительно прозрачная, родниковой чистоты, с кувшинками и лилиями, речка Добрянка. А деревня звалась Добрынихой. Жители её в самом деле отличались каким-то особенно добрым нравом. Братья Ямщиковы были ребята рослые, крепкие, видные… - но добродушней, дружелюбнее их в целом свете бы не нашлось. Трое старших (показывает их Рышарду на снимке): Фёдор, Володя и Лёня – ещё в детстве влюбились в хорошенькую соседку Лизу (показывает). У неё были весёлый ум, весёлая душа и даже голос её звенел весело, как серебряный колокольчик. А ещё у неё был младший братик Николушка (показывает), дружок и ровесник Лёни, белокурый да пригожий, как Лель – ну, ты не знаешь, такой обаятельный сказочный пастушок, досада всех мужей, услада грёз девичьих. (Рышард делает попытку что-то сказать, но, передумав, продолжает слушать молча). Младший из Ямщиковых, Шура (показывает), был ещё совсем малыш, когда Лиза вышла замуж за Фёдора, и у них родился сын Пашка – вот он, разлёгся, счастливый, впереди всех, поперёк кадра – мой будущий дед… (Гладит фигурку мальчика на снимке. Затем, вздохнув, продолжает рассказ). Володя долго не мог забыть Лизу, но перед самой войной всё-таки женился, да на такой раскрасавице, что, когда молодые супруги шли по улице, прохожие оглядывались, чтобы полюбоваться на них. Вот она, его Катя (показывает) – правда, красотка?.. И Лёне, самому нежному и деликатному из братьев, тоже, в конце концов, повезло. И у него появилась невеста, да ещё городская, образованная: его Симочка (показывает) работала медсестрой в соседнем селе Красные Горки…

 

       Пёсик, подняв мордочку, обдаёт Марусю сочувственным взглядом. Теперь его антрацитовые глаза-пуговицы уже неотрывно прикованы к её лицу.

 

       Р ы ш а р д. Почему ты мне это рассказываешь?

       М а р у с я. Эх ты, умник. Что же тут непонятного? (Сдвигает книгу и фотографию так, что снимок становится как бы иллюстрацией к написанному). Накануне оккупации Польши семейство Канивецких было по составу точь-в-точь как семья Ямщиковых – перед нападением фашистов на Советский Союз. Если б они тогда вот так же все вместе сфотографировались, снимок бы получился – один в один, как этот!

       Р ы ш а р д. Допустим. Ну и что?

       М а р у с я. А то, что, если бы оба семейства снова сфотографировались в 45-ом, в этих снимках не нашлось бы уже ничего общего! Семейный портрет Канивецких остался бы в общих чертах тем же. А вот из клана Ямщиковых мы увидели бы только двоих, Лизу да подросшего Пашку.

 

       В лице Рышарда появляется настороженность. Маруся этого не видит. Её задумчивый взгляд устремлён на проплывающие мимо берега.

       Тем временем в работе конференции объявляется перерыв, участники заседания высыпают на палубу. Слышны обрывки литературных и не литературных разговоров…

       Пёсик срывается с места и мчится к хозяину. Канивецкий, ласково улыбаясь, подхватывает его на руки. Приятная дама по-прежнему рядом, смотрит на эту сцену с умилением. Заметив Рышарда и Марусю, оба раскланиваются и… проходят мимо. Пёсик, облобызав хозяина, вырывается у него из рук и снова устремляется туда, где сидят молодые люди. Запрыгивает на столик и внимательно слушает разговор.

 

       М а р у с я. Первая похоронка пришла на Леля-Николушку, зимой 41-го, он воевал под Москвой (отрывает клочок из блокнота и накрывает им Николушку на снимке). Володя погиб при обороне Ленинграда. (Так же, другим клочком бумаги, закрывает его изображение). Его Катя, оплакав мужа, почти сразу уехала из деревни, и след её потерялся (закрывает). Дед мой, Пашка, последний раз приезжал в Добрыниху на каникулы летом 42-го, как раз тогда и проводили на фронт Шуру (она нежно касается лица ушастого подростка), последнего из братьев – и последнего из девяноста мужиков, которых Добрыниха отдала на эту войну. С того дня в деревне не осталось ни одного мужчины. Да и Шура-то был, в сущности, подростком. После кратких лётных курсов сразу угодил под Сталинград, в самое пекло. Быть может, его последний полёт был его первым боевым вылётом… (Закрывает очередным клочком изображение Шуры). Получив похоронку на своего младшенького, слегла и вскоре умерла бабушка Мария (кладёт бумажку). Муж пережил её всего на несколько дней: голод, холод, горе и одиночество быстро сделали своё дело (закрывает и его). Фёдор погиб в ночной схватке с бандеровцами, весной 45-го, на уже освобождённой от фашистов Западной Украине (кладёт ещё бумажку)...

       Р ы ш а р д (показывая на Лёню). А… этот?

       М а р у с я. Лёня? Он вернулся. Единственный из Ямщиковых – и единственный из тех девяноста мужиков, которых Добрыниха проводила на фронт… У него действительно было особенное – беззаветно любящее – сердце.  Его нашли с петлёй на шее в сарае, где стояли старинные барские сани, что остались от отца, служившего кучером у местного помещика. Это было любимое место игр всей ямщиковской детворы.

       Р ы ш а р д. Но у него ведь была невеста... Не дождалась?

       М а р у с я. Можно и так сказать. В прифронтовой госпиталь, где служила Симочка, попала бомба… (Отрывает ещё клочок и закрывает им обоих, Лёню и Симу).

 

       Рышард с ужасом смотрит на опустевшую фотографию, где остались только две фигуры, образующие прямой угол, окаймляющий скопление белых клочковатых пятен. С краю стоит Лиза, исполненная счастливого достоинства во всём успешной женщины – ей даже пришлось слегка надуть губки, чтобы напустить на молодое весёлое лицо хоть немного серьёзности; а на переднем плане растянулся смеющийся Пашка, ещё не знающий, что совсем скоро за его спиной, вместо большой, крепкой, дружной, любящей семьи, окажется зияющая пустота.

 

       Р ы ш а р д. Ужасно…

       М а р у с я. Заметь, все они реально воевали. Реально били врага. И пали в бою. Это благодаря им наш мир снова стал разноцветным, а не коричневым, не чёрным, не серым. Вот за что они воевали, пока другие по своим щелям да в бабкиных огородах, да за океаном отсиживались.

       Р ы ш а р д. Конечно, союзники не в счёт.

       М а р у с я. В счёт, в счёт. Только считать надо по-честному, а не как на восточном базаре. Тут за всё кровью плачено. И Лёня, между прочим, пал в том же вселенском бою. Он вернул людям радугу, но, увы, для него самого свет померк, залитый чёрнотой одиночества. Представь, почти пять лет, превозмогая немыслимые страданья, спасая планету и человечество, он бился насмерть с царством тьмы и мечтал об одном – о той счастливой минуте, когда вновь ступит на тихую просёлочную дорогу, ведущую в тот единственный на свете уголок родной земли, дороже которого ничего нет и не может быть… И вот он дома, солдат-победитель. Вошёл в пустую деревню, миновал вереницу пустых домов, ступил на порог своего – абсолютно пустого! – дома. Ни родных, ни друзей, ни одноклассников, ни соседей, ни… невесты. Избы, деревья – на месте. А тех, кого любил, с кем рос и дружил, – нет и не будет, никогда!..  Нет, Лёня не сам… Его тоже убили. Его убила образовавшаяся пустота.

       Р ы ш а р д. Понимаю…

       М а р у с я. Может, потому и дед мой больше в Добрыниху не ездил… А теперь и его уже нет. Только я осталась из всей кроны семейного древа. Последний листик.

       Р ы ш а р д. А как же... (Он запинается и умолкает, ибо после только что услышанной трагической повести опасается ещё каких-нибудь мрачных сообщений).

       М а р у с я. Мои родители? О, с ними всё нормально. Они славные. Только у них нет чувства рода.

       Р ы ш а р д. А у тебя…

       М а р у с я. А у меня есть. Меня дед воспитывал.

       Р ы ш а р д. Теперь понятно.

       М а р у с я. Что?

       Р ы ш а р д. Почему ты такая…

       М а р у с я. Какая, ну?

       Р ы ш а р д. ... ммм... необычная девушка. 

       М а р у с я (пожав плечами). Что ж тут необычного. Просто я чувствую эту пустоту за спиной. Особенно теперь, когда и деда не стало.

       Р ы ш а р д. Да, это грустная повесть. Сожалею.

       М а р у с я (возмущённо). Он сожалеет!.. Да по правде сказать, вся эта «интеллектуальная» писанина твоего шефа – вовсе не авангард, а глубокая периферия, тот же бабкин огород, где он отсиживается, пока другие пытаются избавить мир от реальных напастей…

       Р ы ш а р д. Где же, по-твоему, авангард?

       М а р у с я. Всюду, где Добро реально противостоит Злу.

       Р ы ш а р д. У-у-у!..

       М а р у с я. Что – «у-у-у»? Сам знаешь, что это правда. И все знают. Только притворяются, что они умнее этой правды.

       Р ы ш а р д. Ты слишком серьёзная девушка

       М а р у с я. Я – рассерженная девушка. Знаешь, когда думаю о Канивецком, мне кажется, что эта пустота за моей спиной густеет, разбухает, становится осязаемой и даже как будто подталкивает меня...

       Р ы ш а р д. Подталкивает?

       М а р у с я. Ну да! Так бы и стукнула этого классика кулаком по лбу, чтобы у него в мозгах прояснилось…

       Р ы ш а р д. Бедный старик!.. Поистине - «гнев есть кратковременное безумие».

       М а р у с я. Ладно, погорячилась.

       Р ы ш а р д. И ты не знаешь всех обстоятельств.

       М а р у с я. Неужели? По-моему, все главные обстоятельства налицо.

       Р ы ш а р д. Собираешься с ним это обсуждать?

       М а р у с я. Собираюсь.

       Р ы ш а р д. Не советую.

       М а р у с я. Это почему же?

       Р ы ш а р д. Раздавит.

       М а р у с я. Раздавит? Это как?

       Р ы ш а р д. Как бульдозер букашку. Он мировая знаменитость, тяжеловес, Слон. Кто ты против него? Моська.

 

       Пёсик поднимает голову, рычит.

 

       М а р у с я. Правильно, Пёсик. Мы, Моськи, тоже кое-что значим, когда нам есть, что сказать. Но ты, Рышард, не бойся. Не обижу я твоего патрона. Залью его елеем. (Вздохнув). Мы своё дело знаем…

 

 

О СОКРОВЕННОМ

Закатный час того же дня. Палуба теплохода, возле дверей музыкального салона.

 

       Рышард прогуливается неподалёку. С некоторым раздражением посматривает на часы. Появляется запыхавшаяся Маруся.

 

       М а р у с я. Успела?

       Р ы ш а р д. Две секунды плюс.

       М а р у с я. Не считается.

       Р ы ш а р д. Шеф немного опаздывает. Автографы раздаёт.

       М а р у с я. Подождём.

 

       Они устраиваются у бортика. Вечереет. Краски природы в этот час ярки и немного тревожны.

 

       Р ы ш а р д. Волнуешься?

       М а р у с я. А смысл? Интервью – это искусство импровизации.

       Р ы ш а р д. Разве? Не замечал.

       М а р у с я. Для меня так.

       Р ы ш а р д. Смешно.

       М а р у с я. А что тут смешного?

       Р ы ш а р д. Молодая особа с ограниченным жизненным опытом и поверхностным образованием. Чем ты можешь заинтересовать великого человека? Включи диктофон, задай вопрос и слушай.

       М а р у с я (критически оглядывает его). Обмелели вы, поляки, вот что.

       Р ы ш а р д (не совсем понимая, о чём она). Обме... обме-лели? (Неуверенно показывая рукой как бы снижение уровня чего-то).

       М а р у с я (повторяя его жест). Ну да, да. «Вёз корабль карамель, наскочил корабль на мель...»

       Р ы ш а р д. Какая мель? Мы про что говорим?

       М а р у с я. Про то, кто чем интересен. Взгляни на эту воду. Видишь, как мощно и величаво движется она в своём древнем русле. А ведь все капельки, из которых сию минуту собрался этот поток, не из глубины же веков сюда попали, они сегодняшние, молодые. Тоже, по-своему, «с ограниченным жизненным опытом». Одни из тучки какой-нибудь выпали, другие притоками принесены... Но все они вместе и каждая в отдельности – ВОЛГА. (Торжественно, нараспев). Великая – славянская – река... Ощущаешь?

       Р ы ш а р д. Не ощущаю. И не должен.

       М а р у с я. Отщепенцы, значит?

       Р ы ш а р д (опять не понимая). От-ще... кто?

       М а р у с я. Сами себя отщепили от славянского корня.

       Р ы ш а р д (надменно выпрямляясь). Но мы не славяне.

       М а р у с я (крайне удивлена). А кто же?

       Р ы ш а р д. Про Сарматию слыхала?

       М а р у с я. Топтались в древности какие-то сарматы в нашем Причерноморье. Вперемежку со скифами. Кого там только не перебывало. Наши люди.

       Р ы ш а р д (вспыхнув, с негодованием). Ну конечно! Вы – везде и всё – ваше! Весь мир готовы себе присвоить!

       М а р у с я. Мы не присваиваем. Мы впитываем.

       Р ы ш а р д (с нарастающим увлечением). У сарматов был особый воинский кодекс. От них пошло европейское рыцарство. Вплоть до рыцарей Круглого стола!..

       М а р у с я. Во-он оно что... И вы, значит... (Жестом показывает: вы – эти самые рыцари и есть?)

       Р ы ш а р д (снова, как улитка, ныряет в свою «раковину»; сухо). Это очень глубокая тема.

       М а р у с я. Не сомневаюсь.

       Р ы ш а р д. Даже у нас о том предпочитают молчать.

       М а р у с я. Но рыцарство не означает национальность!

       Р ы ш а р д. Почему?

       М а р у с я. Ну, вы, поляки, даёте!..

       Р ы ш а р д (с несвойственной ему настойчивостью – ибо задело). Почему – нет?

       М а р у с я. Хотя бы потому, что в рыцари не берут землепашцев. А без них не бывает ни нации, ни народа.

       Р ы ш а р д (злорадно). Монголы землю не пахали. И три века вами владели.

       М а р у с я. Нашёл, кого вспомнить. Орда жила грабежом. В ней не было созидательного начала. Потому и сгинула во тьме диких веков. И никто, между прочим, о том не пожалел. Это, что ли, ваш идеал?

       Р ы ш а р д. Рыцарство – не орда. Это – цивилизация избранных.

       М а р у с я (упрямо). Европу создала цивилизация землепашцев. А рыцари рыскали по её дорогам в поисках добычи и приключений.

       Р ы ш а р д. У тебя примитивное представление об истории. И совсем никакого – об институте рыцарства.

       М а р у с я. Избранные!.. Не тут ли кроется системная ошибка, которая из века в век искажает ваш исторический путь? Как нация вы, конечно, состоялись, и даже обладаете яркой индивидуальностью. А вот как народ, как страна… вы, прости за откровенность, не разбери что.  И ваша история такая же.

       Р ы ш а р д. Послушайте, мисс Всезнайка, история – не газетный лист, оставьте её осмысление экспертам.

       М а р у с я. Не могу. (Стучит себя по лбу). Мыслится. Особенности национального сознания.

       Р ы ш а р д. Чтобы мыслить, надо иметь хоть какое-то представление...

       М а р у с я (перебивая). А я имею.

       Р ы ш а р д. Откуда?

       М а р у с я. Из воздуха. Эфир переполнен сведениями.

       Р ы ш а р д. Ловишь на лету?

       М а р у с я. Вот именно. Как-никак – отдел информации.

       Р ы ш а р д. Информации?!!

       М а р у с я. Ну да.

       Р ы ш а р д (чуть не задохнувшись от возмущения). Репортёришка?..

       М а р у с я. Вроде того.

       Р ы ш а р д. И тебя послали к Канивецкому!

       М а р у с я (разводит руками). Такая вот ухмылка судьбы.

       Р ы ш а р д. Но почему?!!

       М а р у с я. А вот потому, что ловлю на лету.

       Р ы ш а р д. Если Канивецкий узнает…

       М а р у с я. Но ты же меня не выдашь.

       Р ы ш а р д. Уверена?

       М а р у с я. Абсолютно!

       Р ы ш а р д. Вообще-то я на службе у него, а не у тебя.

       М а р у с я. Но ты же воплощение доблестей славной Сарматии, Рышард – Львиное Сердце!.. Я сразу догадалась – помнишь?

 

       Появляется Канивецкий с Пёсиком на руках и приятной дамой рядом.

 

       К а н и в е ц к и й. Прошу прощения за это маленькое опоздание. (Марусе). Я к вашим услугам. (Передаёт собачку Рышарду, изящно кланяется своей даме). Моя дорогая, оставляю вас ненадолго. (Марусе). Думаю, часа нам хватит?

       М а р у с я (отважно). Посмотрим.

 

       Канивецкий величественно направляется в салон, Маруся за ним. Дама, приятно улыбнувшись Рышарду, удаляется. Рышард опускает Пёсика на палубу, подходит к борту, смотрит в воду.

 

       Р ы ш а р д (говорит по-польски). Она – капля и она – ВОЛГА...  (Пёсику, который уселся у его ног). И это, скажещь, не мания величия?

       П ё с и к (тоненько, но решительно). Тяв!..

       Р ы ш а р д. Нет? Но что же тогда?

       П ё с и к (настойчиво). Тяв!..

       Р ы ш а р д. Ты банален, приятель. Скажи ещё: «Умом Россию не понять...»

       П ё с и к (запальчиво). Тяв-тяв!.. Тяв!.. (Смотрит на Рышарда блестящими глазами).

       Р ы ш а р д. Ты просто влюблён и потому не можешь судить здраво. А я пытаюсь... (Пёсик издаёт слабый жалостный звук). Думаешь, не получится?

       П ё с и к (неопределённо). Тяв!..

       Р ы ш а р д (задумчиво идёт вдоль борта; Пёсик трусит за ним). Боюсь, ты прав. Её проворная, как белка, мысль мечется в неэвклидовом пространстве...

 

       Он резко останавливается, оборачивается. Пёсик, не успев затормозить, налетает на него; фыркнув, поднимает мордочку, пытаясь по лицу и голосу Рышарда «догадаться», чем озабочен его «гувернёр».

 

       Р ы ш а р д (Пёсику). Зачем... о, зачем я заговорил с ней о Сарматии?.. Выболтал сокровенное!.. Уронил слезу в поток, где каждая капля считает себя великой рекой! А река плеснула смешком и покатилась дальше, поглотив, присвоив себе жар и соль, нерв и гнев моей потаённой мечты...

       П ё с и к (чихает). Пчхи!...

       Р ы ш а р д. Правильно. А завтра они скажут, что эта случайно сорвавшаяся в Волгу польская слезинка – одна из жемчужин сокровищницы русской души.

 

       Пёсик, фыркнув, внезапно срывается с места, мчится к дверям салона и, поцарапавшись, протискивается внутрь.

 

       Р ы ш а р д. Убежал. Что ж, тебе проще, приятель. Повинуясь инстинкту, ты легко находишь дорогу туда, где тебе действительно хочется быть. А вот я, кажется, сбился с курса. Сколько раз меня предостерегали: не заводи дружбу с русскими, тем более, если они сами лезут тебе в душу! И вот я стою на этой палубе, и мой инстинкт побуждает меня бежать прочь, но куда бежать, если всюду, куда ни глянь – она... эта река...

 

      

ИНТЕРВЬЮ

Час спустя. У дверей музыкального салона.

      

       Подойдя к салону, Рышард пытается сквозь стеклянные двери разглядеть, как там идут дела.

       Картинка, которую он видит, беззвучна, однако выразительна. Канивецкий и Маруся беседуют, расположившись в креслах. Пёсик безмятежно дремлет на Марусиных коленях. Она же буквально наэлектризована вдохновением, вся светится, обдавая собеседника волнами позитивной энергии и обаяния. Глаза, лицо, поза, жесты – всё выражает глубокую заинтересованность и искреннюю восхищённость. Канивецкий, давно привыкший к лучам славы, чувствует себя комфортно, говорит с удовольствием.

       Усмехнувшись, Рышард отходит, продолжив своё кружение по палубе в непосредственной близости от входа в салон.

 

В музыкальном салоне.

 

       К а н и в е ц к и й. Вы изрядно подготовились к интервью. Должно быть, пришлось потрудиться.

       М а р у с я. Это было на пользу.

       К а н и в е ц к и й. Всё же вы слишком молоды, чтобы получать удовольствие от чтения моих книг. Но, возможно, когда-нибудь, через много лет, вы захотите перечитать их. (Тут Марусе приходится сделать над собой усилие, чтобы подавить игру чувств на своём лице). И совершенно неожиданно найдёте в старом забытом писателе (Маруся делает протестующий жест, он при этом картинно разводит руками – мол, такова жизнь!) очень близкого вам по мыслям, очень нужного вам собеседника…

       М а р у с я. Заранее благодарю за радость будущих бесед. Но вы – патриарх не только в литературе. Не только ваше творчество – ваша жизнь многотомна.

       К а н и в е ц к и й. Я счастлив, что судьба подарила мне долгий путь. Хватило времени и на ошибки, и на их исправление, и на сомнения, и на успех…

 

       Маруся смотрит на него в упор. В её взгляде появляется напряжённость. Возникает

пауза.

 

       К а н и в е ц к и й. Если вопросов больше нет…

       М а р у с я (выключив диктофон). Вообще-то есть… личный, не под запись.

 

       Рышард – даже через стекло уловив и правильно расшифровав выражение её лица, – поспешно, с нарочитым стуком, распахивает дверь. Пёсик вздрагивает, просыпается, поднимает голову. Канивецкий и Маруся, едва взглянув на Рышарда, снова поворачиваются друг к другу.

 

       К а н и в е ц к и й (благосклонно). Да, пожалуйста.

       М а р у с я. Вы были свидетелем самой грандиозной в людской истории войны. Как получилось, что ни один мужчина из вашей семьи не участвовал в ней с оружием в руках?

 

       Лицо Канивецкого застывает, тон становится неприязненным.

 

       К а н и в е ц к и й. Что мы могли сделать в условиях оккупации?

       М а р у с я. Совсем ничего?

       К а н и в е ц к и й. Конечно, нет.

       М а р у с я. Только спасти свою жизнь?

       К а н и в е ц к и й (саркастически). В тех обстоятельствах это было не так уж мало. А вы что-то имеете против?

 

       Пёсик, почуяв неладное, поднимается и кладёт передник лапки на подлокотник кресла Канивецкого, задними оставаясь на Марусиных коленях. Вопросительно смотрит на хозяина и тихонько ворчит, выражая тревогу.

 

       М а р у с я (неопределённо). Ну что вы…

 

       Канивецкий берёт Пёсика на руки и величественно поднимается из кресла.

 

       К а н и в е ц к и й. В конце концов, это всего лишь частный случай. История семьи. (Рышарду, по-польски). Ты мне сегодня больше не нужен.

 

       С выражением оскорблённого достоинства в лице и осанке он покидает салон.  Пёсик, не понимая, почему вечер перестал быть приятным и на кого тут надо сердиться, своё недовольство выражает тявканьем в пространство.

 

 

ИСТЕРИКА

Там же, полминуты спустя.

      

       Р ы ш а р д (с неожиданным сочувствием). А ты ловкий интервьюер. Разговорила старика…

       М а р у с я. Такая работа.

       Р ы ш а р д. А потом - хлоп! – сама всё испортила. Зачем?

       М а р у с я. Не удержалась.

       Р ы ш а р д. Он обиделся.

       М а р у с я. Переживёт.

       Р ы ш а р д. Боюсь, это была первая и последняя ваша беседа.

       М а р у с я. Переживу.

       Р ы ш а р д. Но разве он не прав? Это всего лишь история семьи.

       М а р у с я. И у меня – история семьи.

 

       Отворачиваются друг от друга, некоторое время молчат, каждый о своём.

 

       Р ы ш а р д. У нас тоже миллионы погибли.

       М а р у с я. Если бы не наши солдаты, эти ваши миллионы и считать было бы некому. И до Канивецкой бабушки со всеми её отпрысками фашисты бы добрались… Ой, что бы с ними было… Подумать страшно. А вы теперь над могилами тех воинов глумитесь…

       Р ы ш а р д. Мы?

       М а р у с я (запальчиво). Или ты отсиживаешься в стороне, как твой шеф когда-то?

       Р ы ш а р д. Я не радикал, но разделяю мнение, что период советского влияния был своего рода оккупацией. Никто не любит плясать под чужую дудку.

       М а р у с я. Человек есть животное о двух ногах – и неблагодарное.  

       Р ы ш а р д. Сама придумала?

       М а р у с я. У Достоевского прочитала. И я разделяю это мнение.

       Р ы ш а р д (после паузы). Да, благодарности к вам мы не испытываем.

       М а р у с я. В голове не укладывается!

       Р ы ш а р д. Как можно испытывать благодарность к тому, кто внушает страх? Мы с этим страхом рождаемся, впитываем его с молоком матери.

      М а р у с я. Не пора ли выплюнуть эту отраву?

       Р ы ш а р д. Не получится.

       М а р у с я. Почему?

       Р ы ш а р д. Слишком много обид…

       М а р у с я. На обиженных воду возят.

       Р ы ш а р д. А это кто сказал?

       М а р у с я. Народная мудрость.

       Р ы ш а р д. Я знаю другую: бережёного Бог бережёт. Наверное, страх можно преодолеть… Но полюбить вас… никогда!

       М а р у с я (прищурившись). Вот как?..

       Р ы ш а р д. Не понимаю, почему я вообще взялся тебе помогать.

       М а р у с я. У меня энергетика сильная.

       Р ы ш а р д. О, да. С этим не поспоришь.

       М а р у с я. А ты интроверт и… и… задумчивый жираф!

       Р ы ш а р д (остолбенев от неожиданности). Кто?..

       М а р у с я. Ну... это так... из Ремарка.

       Р ы ш а р д (каким-то севшим, не своим голосом). Жираф?..

       М а р у с я. Понимаешь, внутри ты, может, и душка, и умница, и даже супермен, а снаружи поглядеть... – так просто тормоз.

 

       Лицо Рышарда внезапно белеет, губы начинают дёргаться.

 

       М а р у с я (испуганно). Рышард… Рышард, ты что?

       Р ы ш а р д (задыхаясь). Ну, всё!.. Всё... С меня хватит...

       М а р у с я. Боже мой, что я такого сказала?

       Р ы ш а р д. Хватит с меня этого великодержавного шовинизма!..

 

       Он срывается по направлению к двери, однако задевает журнальный столик, и тяжёлые глянцевые фолианты разлетаются по полу. Трясущимися руками Рышард пытается их собрать, но у него ничего не выходит, его взорванное сознание плохо контролирует как эмоции, так и координацию движений.

 

       М а р у с я. Рышард... миленький... не надо так... зачем? Я не хотела…  я не могла тебя обидеть… Это просто исключено!.. Остановись, успокойся, голубчик, ради бога…

 

       Она плюхается на четвереньки возле него, быстро поднимает и возвращает на столик несколько журналов, после чего заглядывает снизу ему в лицо. Его губы, дёрнувшись, складываются в такую отчаянную гримасу, что кажется, он вот-вот разрыдается. Ещё больше испугавшись, Маруся отшатывается…

 

       Р ы ш а р д (машинально продолжает собирать журналы, которые тут же снова роняет). Достал уже этот ваш… этот ваш…

       М а р у с я (продолжая смотреть на него снизу). Ну?..

       Р ы ш а р д. ... сермяжный экспансионизм!..

       М а р у с я. Ага.

       Р ы ш а р д. Ваше вечное... бахвальство!

       М а р у с я (удивлённо). О!..

       Р ы ш а р д. Эта ваша нелепая…

       М а р у с я. А?..

       Р ы ш а р д. ...ничем не подтверждённая...

       М а р у с я. Ну?..

       Р ы ш а р д. …вера в свою исключительность!

       М а р у с я. Ой!.. Так-таки ничем?

       Р ы ш а р д. Эта ваша безумная иллюзия...

       М а р у с я. Так-так...

       Р ы ш а р д. ... будто вы – Третий Рим, народ-богоносец, спасители человечества!..

       М а р у с я (очень серьёзно). Но это не иллюзия, Рышард. Это факт. Наше всегдашнее место в истории. Нас к этому месту сам Боженька приколотил во-от таким (широко разводит руки) гвоздём! Зачем-то ему это было надо. Наверное, чтобы вас, мелкотравчатых европейских глупышей, из века в век от всяческих чум и чумок спасать.

       Р ы ш а р д (с размаху снова швыряет на пол журналы, которые успел собрать). Вот!.. Вот, опять! Если вы такие спасители, что же от вас разбегаются все?

       М а р у с я. Не все, а у кого тараканы в голове. Как тараканы и разбегаются.

       Р ы ш а р д. Богатырством похваляетесь, а сами… Колосс на глиняных ногах!

       М а р у с я. Приехали. Мой друг, давно ж ты не был в свете. Сто лет уже не слыхала эту трижды бородатую шутку. Осталось вспомнить Верхнюю Вольту с ракетами.

 

       Рышард резко выпрямляется, Маруся тоже. Смотрят друг на друга в упор.

 

       Р ы ш а р д. Никогда и не забывал!

       М а р у с я. Замшелые штампы.

       Р ы ш а р д. Вы не меняетесь.

       М а р у с я. Вы, к сожалению, тоже.

       О б а (одновременно). История повторяется.

       М а р у с я. И пока мы остаёмся на своём месте, у человечества есть надежда уцелеть.

       Р ы ш а р д (с горьким ехидством). Да что вы говорите!..

       М а р у с я. Только так!

       Р ы ш а р д (он по-прежнему бледен, глаза сверкают вскипевшей слезой). Гвоздём вас приколотили?

       М а р у с я (опять показывает). Во-от таким.

       Р ы ш а р д. Заместители Иисуса Христа!.. Ха!

       М а р у с я. Всё сказал?

       Р ы ш а р д. Всё!

       М а р у с я. Вот и славненько. Пушки умолкли – самое время передать слово музам.

 

       Решительно направляется к роялю, усаживается, поднимает крышку и начинает играть «Полонез» Огинского. Её исполнение – как и она сама – энергично, эмоционально, порывисто, бурно…

       Волна обиды, накрывшая Рышарда, постепенно уходит; однако теперь его лицо отражает новую игру чувств: лёгкое удивление сменяется недоумением, затем – изумлением…  Наконец, его «пробивает»: словно убедившись в чём-то, он делает резкое движение в сторону Маруси, спотыкается о всё ещё валяющийся на полу глянец и с шумом обрушивается ладонями на рояль.

 

       М а р у с я (отдёргивает руки от клавиатуры). Ой!..

       Р ы ш а р д. Как ты это играешь!..

       М а р у с я. Что, плохо, да? Ну извини, ведь я не музыкант.

       Р ы ш а р д. Это же авторская версия!

       М а р у с я. Неужели?..

       Р ы ш а р д. У вас уже полвека так не играют!

       М а р у с я. Надо же. Кто бы мог подумать!

       Р ы ш а р д. Откуда ты её знаешь?

       М а р у с я. Так моя прабабушка играла. Не деревенская, другая. Та, что в пансионе для благородных девиц обучалась. Воспитанницы вечно переписывали друг у друга всякие стишки и ноты…  Сохранилось несколько ветхих листочков, на которых чернилами, от руки, скопированы две вещицы: Полонез Огинского... (наигрывает несколько тактов основной темы) и – догадайся, что ещё? (Вопрошающе смотрит на него).

       Р ы ш а р д (вздёрнув подбородок). Понятия не имею.

       М а р у с я. Эх, вы, поляки… Вся-то ваша память молью лицемерия проедена: узлы и дыры, дыры и узлы…  (Бравурно играет припев «Прощания славянки»; с нарочитым пафосом поёт). «И снова в поход/ Труба нас зовёт, / Мы вновь встанем в строй, / И все пойдём в священный бой...»

 

       Рышард хватается за голову и закатывает глаза. Маруся, взглянув на него, переходит к лирическому куплету, который исполняет на иной лад – мягко, проникновенно.

 

       М а р у с я. «Прошай, любовь моя! / В бою не забуду тебя, / Прощай, родная, люблю тебя я, / Вернусь, обнимешь ты меня...» (Снова с силой ударяет по клавишам, Рышард вздрагивает, она возвышает голос). Встань за Веру, Русская Земля!..» (Опуская крышку рояля). Марш «Прощание славянки»...

       Р ы ш а р д. Вот это нравилось русским барышням начала прошлого века?

       М а р у с я. Видимо, да.

       Р ы ш а р д. У вас что музы, что пушки.

       М а р у с я. Повоевали бы с наше.

       Р ы ш а р д. Может, и повоюем.

 

       Внезапно в салоне включается радиосвязь. Звучит объявление.

 

       Г о л о с   п о  р а д и о. Уважаемые участники конференции! Напоминаем: завтра утром наш теплоход прибывает в Кострому. В 9.30, сразу после завтрака, на пристани вас будут ожидать экскурсионные автобусы. Вы побываете в Ипатьевском монастыре, пройдёте путём подвига Ивана Сусанина, посетите сказочный уголок языческой Руси – владения царя Берендея… (и т.д.)

 

       М а р у с я (потрясённо). В Кострому?

       Р ы ш а р д. Большая стоянка, на целый день. Разве у тебя нет программы?

       М а р у с я (пронзительно). Рышард!!!

       Р ы ш а р д (опять вздрогнув). Ты что? Оглушила.

       М а р у с я. Рышард, тонкий мир существует!!!

       Р ы ш а р д. В самом деле?

       М а р у с я. Ну да! Вот уже несколько дней он подаёт мне знаки! Как я раньше не догадалась... Всё, всё не случайно, и заполошная эта командировка, и писатель твой, и книжки его дурацкие, и сны мои, так похожие на явь!..

       Р ы ш а р д. Не понимаю.

       М а р у с я. Наша деревня… Добрыниха… Она же где-то под Костромой! По крайней мере, она там была…  Мы же к тем самым местам подплываем!

       Р ы ш а р д. Вот как…

       М а р у с я. Если хоть что-нибудь от Добрынихи осталось, я смогу её найти! Давным-давно об этом мечтала, но как-то невнятно, не настойчиво мечтала, понимаешь? И вдруг такой шанс!

       Р ы ш а р д. Теперь понял. Ты собираешься сбежать.

       М а р у с я. А давай сбежим вместе! Если пан Писатель позволит…

       Р ы ш а р д. Ввиду новых романтических обстоятельств…

       М а р у с я (с присущей ей быстротой реакции и бойкостью мысли). … он будет очень рад от тебя отделаться!

       Р ы ш а р д. Кажется, в этом я должен с тобой согласиться.

       М а р у с я. Вот и славно. Стало быть, после завтрака – линяем в сторону автовокзала!

       Р ы ш а р д. Что делаем?

       М а р у с я. Линяем. Испаряемся. Исчезаем…  Про Ипатьевский монастырь я тебе по дороге расскажу. А про Ивана Сусанина даже спеть могу. (Торжественно поясняет). Одноимённую оперу наизусть знаю.

       Р ы ш а р д (он уже полностью овладел собой). Хорошо. В качестве компенсации за неучастие моего шефа и его родственников в битве с фашизмом – я приму участие в этой экспедиции.

АВТОБУСНЫЕ ДЕБАТЫ

5 мая. Утро. Салон автобуса

 

       Маруся и Рышард едут в стареньком автобусе средь полей и лесов, всё ещё не сильно задетых цивилизацией. Оба возбуждены, даже Рышард с трудом удерживает на лице свою обычную надменную гримаску.

 

       М а р у с я (продолжая рассказ). … А потом во двор заглянул сосед. «Весело тут у вас», - говорит. – «Заходи, - приглашает дедушка Павел. - Что новенького расскажешь?» А тот посмотрел на веранду, где бабушка Мария, Лиза, Катя и Симочка стол накрывали, да и говорит: «Женщины стали хорошо одеваться. Быть войне…»

       Р ы ш а р д. Можно подумать, ты сама это видела.

       М а р у с я. А я и видела. (В ответ на его удивлённый взгляд). Во сне. До того меня писатель твой разозлил, что я ни о чём больше думать не могла, вот и приснилось. Этот дом, двор, полный людей… Я видела их так ясно, как тебя сейчас вижу. Только ты на всё как-то косо да свысока смотришь, а они прямо глядели – такие весёлые, пронизанные солнцем, счастьем и надеждами на прекрасное завтра…

       Р ы ш а р д. А что потом с этим домом стало?

       М а р у с я. Развалился, наверное. Тело без души жить не может.

       Р ы ш а р д. Вы могли его продать.

       М а р у с я (с горькой усмешкой). Могли? Ты полагаешь?

       Р ы ш а р д. Конечно, дом в обезлюдевшей деревне продать непросто… Но бросить его на произвол судьбы разве лучше?

       М а р у с я (задумчиво). А мы бросили, да.

       Р ы ш а р д. Там, наверное, остались документы, вещи… Это память.

       М а р у с я. Память!.. Лёня вот не сумел ужиться с нею под одной крышей. Может, и хорошо, что никто из наших туда больше не ездил. Это как в кино: хозяева замка навсегда запирают дверь в комнату, с которой связаны слишком горькие воспоминания. (Вздохнув).  Да и некогда было моему деду архивы перебирать. Он страну из руин вытаскивал, за шестерых лямку тянул – за себя, за отца и за четверых дядьёв! Вот и «сгорел» раньше срока. Зато Канивецкий твой до сих пор, как огурчик. Ещё и за дамочками ухаживает!.. Легко, видно, жил – не растратился…

       Р ы ш а р д. Прошу, оставь Канивецкого в покое.

 

       Отворачиваются друг от друга. Между тем, дорогу плотно обступил густой суровый ельник.

 

       Р ы ш а р д (не глядя на Марусю). Фантастика!

       М а р у с я (живо оборачиваясь к нему). Ты о чём?

       Р ы ш а р д. Лес – настоящий.

       М а р у с я. А какой он тут ещё может быть?

       Р ы ш а р д. Стеной стоит, не просвечивает.

       М а р у с я. А представь, каков он был 400 лет назад!

       Р ы ш а р д. Ах да, ты же обещала мне спеть про Сусанина.

       М а р у с я. И про интервентов, сгинувших в местных болотах.

       Р ы ш а р д. Среди них мог быть и мой предок.

       М а р у с я. А нечего по чужим лесам шляться.

       Р ы ш а р д. Любой поляк вернёт тебе этот упрёк с большой прибавкой.

       М а р у с я. Подумать только – шестьсот тысяч напрасно погубленных жизней!..

       Р ы ш а р д. Что?

       М а р у с я. Надо было идти на Берлин в обход Польши. Чтобы вы сами со своими фашистами разбирались. Может, и Канивецкому бы довелось пострелять. Может, голову бы сложил за Отечество. А кабы жить остался, другие бы, наверное, книжки писал…

       Р ы ш а р д. Бедный мой шеф! Вот ему сейчас … м-м-м (подыскивает слово)...

       М а р у с я. Икается!

       Р ы ш а р д. Икается, да. А он, между прочим, с дамой.

       М а р у с я. Рышард!.. (Он скашивает к ней хмурый глаз). А давай сыграем в обиды!

       Р ы ш а р д. Как это?

       М а р у с я. Ты называешь свою обиду, я – свою; у кого первого обиды закончатся, тот проиграл.

       Р ы ш а р д. Забавно.

       М а р у с я. Начинай!

       Р ы ш а р д. Советская оккупация.

       М а р у с я. Ну – опять та же песня.

       Р ы ш а р д. Больше полувека не своей жизнью жили.

       М а р у с я (смотрит на него с отвращением). Так бы и треснула, ух! Да если б не наша армия, вы бы никакой жизнью не жили. И никакой Польши на карте бы не было.

       Р ы ш а р д (сухо). Твоя очередь.

       М а р у с я. Польская интервенция в 17-ом веке.

       Р ы ш а р д. Ну, опять та же опера!

       М а р у с я. Захватили наши земли, безобразничали в Кремле, пытались пропихнуть на русский трон аж двух самозванцев, а более-менее законного царевича убили, и над сестрой его, царевной, надругались… Твой ход.

       Р ы ш а р д. Разделы Польши.

       М а р у с я. Сами виноваты. Не лезли бы в авантюры, и разделов бы не было.

       Р ы ш а р д. Откуда тебе это известно?

       М а р у с я. Геополитикой увлекаюсь. С детства.

       Р ы ш а р д. Ну конечно! Я должен был догадаться. Наверняка дед вместо сказок тебе на ночь Историю дипломатии читал.

       М а р у с я. Точно. До сих пор – настольная книга. 41-го года издания, между прочим.

       Р ы ш а р д. А, да ты эксперт! Ну и какая твоя следующая «обида»?

       М а р у с я. Ваша гадкая привычка с кем ни попадя против нас «дружить». И турок-то на нас науськивали, и с Наполеоном шашни крутили. И вместе с Гитлером пограбить нас собирались. Только то и помешало, что не принял он вас в свою компанию. Теперь вот американцев против нас раскручиваете, вопя на весь свет, что Россия вам угрожает…

       Р ы ш а р д. А разве нет?

       М а р у с я. Да зачем вы нам сдались? Слава Богу, мы вам больше не спонсоры.

       Р ы ш а р д. Слава Богу, мы вам больше не вассалы, не друзья, не союзники и не братья.

       М а р у с я. Вот и хорошо. С интересом наблюдаем, как бывшие наши «братушки» толкаются в очереди за патентами на предательство… Я что-то сбилась – чья очередь «обижаться»?

       Р ы ш а р д (многозначительно). Моя.

       М а р у с я. Ну давай.

       Р ы ш а р д. Я не историк, нюансов не знаю. Могу ходить только с козырей.

       М а р у с я. Пожалуйста.

       Р ы ш а р д. Катынь.

       М а р у с я (тяжело вздохнув). Опять – двадцать пять!..

       Р ы ш а р д. Что, нечем крыть?

       М а р у с я. Как раз наоборот.

       Р ы ш а р д. Почему тогда вздыхаешь?

       М а р у с я. Здравого смысла жаль. Нелегко ему приходится в нашем мире.

       Р ы ш а р д. Не увиливай.

       М а р у с я. Ладно.Катынь на Катынь.

       Р ы ш а р д. Не понял.

       М а р у с я. Я сказала – Катынь.

       Р ы ш а р д. Это я сказал.

       М а р у с я. И я сказала.

       Р ы ш а р д (возмущён до крайности). И в чём же твоя «обида»?

       М а р у с я. Катынь – преступление прошлого. Очень, кстати, тёмное дело. Но сегодня именем Катыни совершаются новые преступления, оно стало разменной монетой на рынке международных интриг. Нет, хуже – краплёной картой, которую по мере надобности вбрасывают в игру всякие шулера.

       П о ж и л о й  м у ж ч и н а (неожиданно вмешиваясь в «игру»). Девочка абсолютно права. Я катынскую историю знаю не понаслышке, пятьдесят лет ею занимаюсь. Те, кто сегодня муссируют эту тему, играют с огнём...

 

       Маруся победно поворачивается в сторону Рышарда.

 

       П а р е н ь (вскидываясь). Ну что вы такое несёте! (В сердцах). Никуда от этих сталинистов не деться, везде достанут.

 

       Рышард смотрит на него с симпатией. И тоже приосанивается.

 

       П о ж и л о й  м у ж ч и н а (сохраняя спокойствие, доброжелательно). Сегодня имеет хождение версия, что выдать своё преступление за чужое – это была идея Геббельса.

       М а р у с я (оживлённо). Ну да, чтобы в разгар войны подставить Россию и поссорить её с союзниками. В 43-ем афёра не удалась, зато теперь пригодилась польским националистам.

       П о ж и л о й  м у ж ч и н а. В любом случае, чья бы ни была там вина, Россия сегодня действительно является жертвой этой истории.

       П а р е н ь (очень агрессивно). Хватит врать! Весь мир знает позорную правду, уже и Президент наш покаялся…

       П о ж и л о й  м у ж ч и н а. Три Президента! Если начинать с Горбачёва.

       П а р е н ь. Так чего же вам ещё надо?

       П о ж и л о й  м у ж ч и н а. Несмотря на то, что Международный европейский суд признал документы, обличающие сотрудников НКВД в расстреле польских офицеров под Катынью, не заслуживающими доверия, иначе говоря – фальшивкой, лично я считаю, что Геббельс тут не при чём. Деяние это наше, и, как честные люди, мы должны были извиниться. И извинились. Но мы сделали это неправильно.

       П а р е н ь. Все три Президента?

       П о ж и л о й  м у ж ч и н а. Все три. А я, между прочим, ещё при Андропове предлагал грамотно разрубить этот узел с Катынью.

       П а р е н ь (неприязненно фыркнув, отворачивается. Говорит в сторону, но достаточно громко). Клоун в очках!.. Дикая страна!..

 

       На миг в автобусе повисает неловкая тишина. Рышард глядит на парня уже без симпатии. Другие пассажиры тоже шокированы, однако пока молчат.

 

       М а р у с я (пожилому мужчине). Слышите - очки! В них-то всё и дело. Как всегда – горе уму.

       П о ж и л о й  м у ж ч и н а (по-прежнему без раздражения, терпеливо). Молодые люди не виноваты в том, что их ввели в заблуждение недобросовестные толкователи истории. Искусство провокации на Западе достигло чрезвычайной изощрённости. Уже никто и ни в чём не может быть до конца уверен.

       М а р у с я. А как надо было правильно извиниться?

       П о ж и л о й  м у ж ч и н а. Сказать всю правду о Катыни, но одновременно и поляков принудить сказать всю правду о судьбе 120-ти тысяч русских солдат, попавших в плен к Пилсудскому в начале 20-х годов; по нынешним подсчётам из них было уничтожено 84 тысячи человек. Только в одном из польских лагерей погибло тогда 22 тысячи красноармейцев – больше, чем поляков, оказавшихся в наших лагерях накануне Второй мировой.

       М у ж ч и н а  с р е д н и х  л е т (вступает в разговор). Да, так было бы лучше. А то ведь они, гады, счета нам уже выставляют.

       П о ж и л о й  м у ж ч и н а. Решение суда, основанное на выводах сотни международных экспертов, было вполне определённым: в иске полякам отказать.

       Ж е н щ и н а. А чего они хотели, искачи-то эти?

       М у ж ч и н а  с р е д н и х  л е т. Чего-чего? Денюжек!

       П о ж и л о й  м у ж ч и н а. Именно так. Компенсации за расстрелянных родственников.

       Ж е н щ и н а (аж вскидываясь). Поляки? Денежек? От нас?!! Да у меня трое двоюродных дедов при освобождении Польши погибли!

       М а р у с я. А прадедами вы не интересовались? (В упор глядя на Рышарда, говорит для него). Может, их следы в том самом деле отыщутся – об умерщвлении голодом, холодом и прочими истязаниями десятков тысяч русских военнопленных?

       Р ы ш а р д. Про это ничего не знаю.

       М а р у с я. Вы про себя много чего не знаете. А главное – не хотите знать.

       Ж е н щ и н а. Ишь чего удумали! Денежек им подавай!

       М у ж ч и н а  с р е д н и х  л е т. Мой прадед как раз был в том плену. Так он до самой смерти не мог о тех ужасах толком рассказать. Если спрашивал кто – лицо его будто судорогой сводило, рыданья перехватывали горло. С немцами в двух мировых войнах дрался, но не озлобился на них, простил. Поляков простить не мог.

       М а р у с я (Рышарду).  Может, польская кровушка вам кажется дороже всякой прочей?

       Ж е н щ и н а (не может успокоиться). Денежек они захотели, ишь!..

       Р ы ш а р д. Вам-то она была не дорога, когда немцы громили Варшавское восстание, а ваши танки стояли рядом и ничего не делали, чтобы нам помочь. 

       М а р у с я. Вас не поймёшь. Воюешь за вас – оккупанты. Не воюешь – опять виноваты! В конце концов, надо же было и вам хоть немного за самих себя повоевать.

       Ж е н щ и н а. Может, они и за это нам счёт выставят?

       М у ж ч и н а  с р е д н и х  л е т. С помощью штатовских адвокатов – запросто!

       П а р е н ь (Рышарду). Держись, приятель. Мы в сумасшедшем доме.

       М а р у с я (Рышарду). Не переживай. В России сумасшедших не больше, чем всюду. Только наши отличаются тем, что считают себя героической горсткой умников, помещённых в дурку. (Парню). Вы бы лучше документы изучили, чем с чужого голоса петь.

       П о ж и л о й  м у ж ч и н а. Кстати, поляки в самом деле новые иски по Катыни готовят, по всему миру собирают потомков.

       Ж е н щ и н а. Я им соберу! Я им на столько исков родни соберу…

       М у ж ч и н а  с р е д н и х  л е т. Вместе соберём. Им тогда всю Польшу заложить придётся – и то не расплатятся.

       Ж е н щ и н а. Денежек они наших захотели!

       М у ж ч и н а  с р е д н и х  л е т. Они на Катынском деле свой «холокост» хотят замутить: объявить кого-нибудь своим вечным должником. Россия, по их мнению, самая подходящая кандидатура.

       П о ж и л о й  м у ж ч и н а. Если скрупулёзно следовать фактам истории, счёт по обидам всегда будет не в пользу Польши. Русофобство было осью польской политики с XII-XIII веков. Мы очень о многом молчим. Например, о том кровавом следе, который поляки оставили в 20-м году на Украине. Или о том, что ещё в 1935 году, задолго до попыток завести военно-полевой роман с Гитлером, Польша пыталась вступить в военный союз с Японией, и даже поставляла японцам оружие.

       Р ы ш а р д. Вы говорите ужасные вещи. Но, к сожалению, не в моей компетенции дать вам достойный отпор. Я филолог. У меня узкая специализация.

       М у ж ч и н а  с р е д н и х  л е т (запальчиво). У вас у всех там одна специализация: России гадить.

       Ж е н щ и н а. Ага. За болгар воевали, за поляков воевали, всю Европу от монголов и весь мир от фашистов спасли, а они нас всё за что-то корят да корят, всё не такие мы, как им надо! Чем мы им так не любы?

       Р ы ш а р д. Всех пугают ваши имперские замашки.

       М а р у с я. Это потому, что ваши собственные имперские замашки никак не найдут себе применения. От зависти аж трясётесь.

       Р ы ш а р д (с искренним удивлением). Мы? Завидуем вам? С какой стати? Мы же вас победили!

       В с е, к р о м е  П а р н я (вскипев, наперебой). Вы?.. Нас?.. Что такое?.. Когда?!!

       Р ы ш а р д. В «холодной» войне!

       М у ж ч и н а  с р е д н и х  л е т (успокаиваясь). А, понятно. С эстонцами не подеритесь, когда лавры делить будете.

       П а р е н ь. Это не автобус, а коммуналка какая-то. Сталинского призыва.

       П о ж и л о й  м у ж ч и н а. Кстати, имперские амбиции Польши не шутка. В польском Генштабе всерьёз планировали в союзе с Гитлером захватить и уничтожить Россию. Так что, с кем на деле собирались воевать те польские офицеры, большой вопрос.

       М у ж ч и н а  с р е д н и х  л е т. Зато сегодня – вопросов нет. Все польские пушки, включая информационные, нацелены на нас.

       Ж е н щ и н а. И ещё денежки с нас хотят слупить!

       П о ж и л о й  м у ж ч и н а. Я вам больше скажу. Возрождение Речи Посполитой – как, впрочем, и Османской империи, – для кого-то по-прежнему в повестке дня.

       М у ж ч и н а  с р е д н и х  л е т. Предки весело жили. И нам не соскучиться.

       Ж е н щ и н а (тревожно). Думаете, у них может получиться?

       П о ж и л о й  м у ж ч и н  а. Не приведи Господи. Войди они в силу, никому мало не покажется.

       М у ж ч и н а  с р е д н и х  л е т. Особенно если американцев в консультанты возьмут. У тех-то уже есть опыт зачистки от коренного населения целого континента.

       Р ы ш а р д. Не нравится мне такая «игра», когда все на одного.

       П о ж и л о й  м у ж ч и н а. Правильно, молодой человек. Ну её, эту политику! Лучше вокруг посмотрите – божий мир до чего же хорош!

 

       За окном и в самом деле удивительная красота – синее небо, высокие замки-облака, роскошный лес…

 

       Ж е н щ и н а. Ой, ребята, вам выходить! Надо же, заболтались, чуть не проехали. (Водителю). Остановите у поворота на Красные Горки!

       М а р у с я (взволнованно). Что – уже?

       Ж е н щ и н а. Пройдёте по грунтовой дороге через лес, а там за полем увидите церковь, это и будут Красные Горки.

       П о ж и л о й  м у ж ч и н а. Вы, молодой человек, плохого в голову не берите. Вас тут никто обидеть не хотел. Сказали, что думали. И хорошо, если вы нас услышали.

       Р ы ш а р д. Будем считать, что услышал.

 

 

ДОРОГА В ПРОШЛОЕ

У опушки леса.

 

       Автобус тормозит возле грунтовой дороги, ведущей в лес. Рышард спрыгивает с подножки, помогает выйти Марусе.

 

       М а р у с я (Рышарду). Благодарю! (Пассажирам автобуса). Счастливого пути!

 

       Машет попутчикам рукой, они – все, кроме Парня - отвечают тем же. Дверь закрывается, автобус медленно отъезжает.

 

       Ж е н щ и н а (всё ещё машет стоящим на обочине ребятам, при этом продолжает бубнить своё). Денежек им подавай!Не дождётесь…

       Р ы ш а р д (глядя вслед автобусу). Бедный Рышард! Впервые в жизни оказался на просёлочной русской дороге и сразу попал… под трибунал!

       М а р у с я (всплеснув руками, изображает крайнее изумление). Ой-ой-ой!.. Кажется, ясный пан пошутил! Неужели начал оттаивать?

       Р ы ш а р д. Меня же полчаса на сковородке поджаривали.

       М а р у с я. Наши люди такие. Мыслят глобально.

       Р ы ш а р д. Лучше бы автопарк обновили. Трясло, как в седле.

       М а р у с я. И обновили бы, если б доброхоты не мешали. То Наполеон припрётся освобождать нас от крепостного рабства, то Гитлер явится от коммунистов спасать. Теперь вот американцам со товарищи не терпится вырвать Россию из оков тоталитаризма. А на самом деле мыслишка-то у всех одна: как бы земельку нашу обильную к ручонкам своим захапущим прибрать…

       Р ы ш а р д. Не понимаю – почему вы так боитесь свободы?

       М а р у с я. Мы боимся вашей свободы лезть в наши дела. А за свободу оставаться собой на своей земле – с любым готовы биться насмерть. (Окидывает руками пространство вокруг). Ты только посмотри – разве это того не стоит?

 

       Они осматриваются. Трасса абсолютно пустынна на всём её видимом протяжении. Вдоль шоссе стеной стоит тёмный елово-сосновый лес, лишь кое-где высветленный белыми штрихами берёз. Грунтовая дорога, едва начавшись, теряется в чаще.

 

       Р ы ш а р д. Мощный пейзаж.

       М а р у с я. Для кого пейзаж, для кого – Родина.

       Р ы ш а р д (желая прекратить полемику). Я понял, понял.

       М а р у с я. Знаешь… Если б не дорога – впрочем, очень старая – можно было бы подумать…

       Р ы ш а р д (угадав её мысль). У меня тоже странное ощущение, что мы вышли не из автобуса, а из машины времени. Интересно, какой сейчас здесь год? 

       М а р у с я. В 41-м, наверное, сюда машины для новобранцев подгоняли. А из деревень люди шли пешком. И здесь женщины со своими мужчинами прощались… Почему-то мне так кажется. Может, в кино видела?

       Р ы ш а р д. Нам предстоит открутить эту ленту обратно.

       М а р у с я. Да-да... По их следам, их дорогой, к их дому. К нашему дому… Пошли!

 

       Они направляются в лес. Оба чувствуют, что с этого момента их путешествие приобретает какое-то иное измерение.

ПОЭТИЧЕСКИЙ ТУРНИР

Лесная дорога.

 

       Красота вокруг необычайная: ослепительно-синее небо; прохладное, но солнечное майское утро; природа уже пробудилась, ожила, зацвела и вся исполнена радости жизни. Ели поражают мохнатостью могучих лап, чего не увидишь вблизи городов; молодые красные шишки ярко выделяются на тёмно-зелёном фоне. Берёзы полупрозрачны и трогательны в нежной зелени юной листвы…

       Рышард не может сдержать восхищения. Броня его чопорности окончательно пробита. Он ошеломлён – как человек, попавший в сказку или на другую планету… Маруся и вовсе готова, кажется, визжать от восторга.

 

       М а р у с я (подбежав к огромной ели, с трудом поднимает тяжёлую, усыпанную молодыми шишками ветку). Смотри, это же красные шишки!.. Дед про них рассказывал, да только я думала, что это какая-то его фантазия из детства. А они, оказывается, существуют – вот, тут, во всей красе!.. Дай, ель, на счастье лапу мне… Ой, до чего же мохнатая!..

 

       Тем временем, её спутник, увлёкшись составлением букета из придорожных стебельков, травинок и цветочков, успевает уйти вперёд шагов на двадцать.

 

       М а р у с я (ныряет под ветку). Рышард, ты меня видишь?

       Р ы ш а р д (услышав её вопрос, озирается). Нет.

       М а р у с я. Совсем нет?

       Р ы ш а р д. Совсем.

 

       Она пытается высвободиться, но это ей не удаётся. Определив по треску и шороху её местонахождение, он спешит на выручку, помогает выбраться.

 

       М а р у с я. Вот где партизанить-то.

       Р ы ш а р д. Уймись, Сусанин!.. Оглянись вокруг… (Таинственно). Ты всё ещё не поняла, куда мы попали?

       М а р у с я (делает большие глаза). А куда?

       Р ы ш а р д (тоже делает большие глаза). Мы в царстве Берендея!

       М а р у с я (отряхиваясь). Ты что же – и Островского читал?

       Р ы ш а р д. Конечно.

       М а р у с я. Надо же, умница какой!

       Р ы ш а р д (становясь на одно колено, протягивает ей свой букетик). «Снегурочка! Подслушивай почаще/ Горячие Купавы речи…»

       М а р у с я (лишь на миг приподняв в удивлении брови, живо и с удовольствием подхватывает новую игру). Совет хорош, но кто советчик – диво! /Уже не Рышард – это Лель пригожий /Даёт урок бесчувственной девице!.. /Поистине – мы в сказочном лесу.

       Р ы ш а р д (лишь секунду помедлив). Хочу напомнить девушке-гусару, /Что всё-таки не дед она, а внучка, /Которой место – в армии Весны, /И ни в какой другой…

       М а р у с я. ... А генералом /В той армии, конечно, будет Лель...

       Р ы ш а р д (поднимается с колена). Без вариантов. Погоди-ка.

 

       Он поправляет ветви вокруг неё таким так, чтобы гирлянды красных шишек сделались и фрагментом головного убора, и «подвесками» у плеча, и украшением мохнатого зелёного «одеянья». Декорированная таким образом, Маруся становится похожа на врубелевских царевен, только не в лебедином оперенье и не в цветах сирени, а в лесном воплощении.

 

       Р ы ш а р д. Прелестная картина! (Отступив на пару шагов, делает снимок). Хоть сейчас в Третьяковку.

       М а р у с я. Ага. «Девушка в красных шишках».

       Р ы ш а р д. Нет. «Юная берендейка в весеннем лесу».

 

       Они возвращаются на дорогу, продолжают путь. В её руках – подаренный им букетик.

 

       Р ы ш а р д. Тебе идут цветы.

       М а р у с я. Благодарю. (Задумчиво-мечтательно, нараспев). Вот так и наш Николушка, должно быть, /Приятным обликом, лукавыми речами, /Приветливой и ласковой повадкой – /Во всём ему присущей милотой – /Без всякого усилья, мимоходом, /Умел пленять мечты окрестных дев, /Играючи – заворожить навеки /Доверчивые души поселянок… /Гуляя с ними в рощах земляничных, /То песнями, то лестью угождал им: /Не ягодами полнилось лукошко – /Девичьими влюблёнными сердцами…

       Р ы ш а р д. Чудеса! После автобусных политических дебатов я менее всего ожидал оказаться в поэтическом театре.

       М а р у с я. Ты, кстати, первый начал.

       Р ы ш а р д. Правду говорят: чем дальше в лес…

       М а р у с я (живо, возвращаясь к интонации поэтического воодушевления). ... тем больше нам открытий чудных /Знакомство наше странное сулит!..

 

       Они продолжают путь, поглядывая друг на друга со всё возрастающим интересом.

 

АРМИЯ ВЕСНЫ

Полчаса спустя. Поле одуванчиков.

 

       Едва выйдя из леса, путешественники замирают в немом восхищении. Перед ними открывается новая картина неописуемой красоты. По обе стороны расстилается кажущееся бескрайним поле одуванчиков, таких крупных и растущих так густо, что их интенсивного жёлто-оранжевого цвета шляпки образуют как бы сплошной массив. И это царственно-роскошное покрывало земли смыкается на горизонте с небесным сводом изумительной синевы. Над полем величаво дрейфует армада облаков, немногочисленных, но столь же пышных, обильных, великолепных, как всё вокруг. И весь этот пейзаж являет собой воплощение торжества и радости бытия, ликующий гимн солнцу и таинству возрождения природы.

 

       Р ы ш а р д. Никогда не видел такого высокого неба.

       М а р у с я. Это из-за облаков. Это они высокие, а небо – оно бездонное.

       Р ы ш а р д. Левитан отдыхает.

       М а р у с я. А то!

       Р ы ш а р д. Вот где «Вечный покой» …

       М а р у с я. Какой покой, что ты! Отовсюду так и прёт буйная радость жизни! Посмотри на эти гигантские одуванчики! Подсолнухи Ван-Гога просто завяли бы от зависти! Какие сочные стебли, какой интенсивный окрас, какой плотный строй – вот она, несокрушимая армия весны!

       Р ы ш а р д. А ты впереди, на боевом коне.

       М а р у с я (с подчёркнутой серьёзностью). Не я. (Указывая на небо). Ярило-солнце!

 

       В этот миг солнечный луч падает на крест расположенной по ту сторону поля церкви, и он вспыхивает мощным снопом отражённых искр.

 

       Р ы ш а р д (болезненно жмурясь). Ох, что это?

       М а р у с я. Крест!

       Р ы ш а р д. Ничего не вижу. Меня ослепило.

       М а р у с я (ликуя). Нам солнце указало путь! Там церковь. И село.

       Р ы ш а р д (проморгавшись). Теперь увидел.

       М а р у с я. До революции священником здесь служил мой прапрадед Иван, отец Лизы и Николушки. При коммунистах он отрёкся от сана – не хотел, чтобы опала, которой подвергались тогда служители церкви, омрачила жизнь его детей.  Но до самой смерти пел в церковном хоре. У него был красивый голос.

       Р ы ш а р д. Зайдём?

       М а р у с я. На обратном пути. Если успеем. Подержи-ка букет.

 

       Она ныряет в заросли одуванчиков, срывает несколько штук, начинает быстро и очень ловко сплетать венок. И продолжает это делать на ходу. Когда они вступают в село, в руках у неё оказывается великолепный головной убор из двойного ряда цветов – настоящая корона из одуванчиков. Маруся надевает его на голову и крепко прихватив Рышард за предплечья, пристально всматривается в его глаза.

 

       Р ы ш а р д. Эй, что ты делаешь?

       М а р у с я. Пытаюсь рассмотреть в твоих глазах своё отражение.

       Р ы ш а р д. И что ты видишь?

       М а р у с я (разочарованно). Ничего. Кроме того, разве, что глаза у тебя красивые.

       Р ы ш а р д. Ладно, мы сделаем так. (Фотографирует её, показывает в «окошечке» снимок). Ну что, довольна?

       М а р у с я (горделиво). По-моему, неплохо. Когда-то в нашем дворе тоже было много одуванчиков, не таких, конечно, как здесь – городских, чахленьких… Мы с девчонками соревнования устраивали по плетению венков. Я была абсолютная чемпионка.

       Р ы ш а р д. Не сомневаюсь.

       М а р у с я (судорожно вздохнув, что выдаёт её волнение). Н-ну… Вот теперь – пошли!

 

       Они входят в село.

 

 

КРАСНЫЕ ГОРКИ

Главная улица.

 

       Дома тут хорошие, крепкие. Кое-где возвышаются новодельные, из свежеобструганных брёвен, в кичливом новорусском стиле терема. Впрочем, попадаются и давно брошенные хозяевами развалюхи. Людей мало, но те, кто на улице, даже если они далеко, дружелюбно кивают, здороваясь с ребятами.

       Неподалёку, прямо по их курсу, идёт стройка: стучат молотки, визжит пила; на крыше что-то приколачивает молодой мужчина.

 

       Р ы ш а р д. Всё не так плохо. Люди есть.

       М а р у с я. И даже дома строят.

 

       Они подходят к строящемуся дому.

 

       М а р у с я (кричит мужчине на крыше). Здравствуйте! Подскажите, пожалуйста…

       М у ж ч и н а  н а  к р ы ш е. Не-а, не подскажу. Сами не местные. Мы художники, из Москвы. Вот, дом вскладчину купили, под творческую дачу. Только начали обустраиваться.

       М а р у с я. У вас губа не дура. Отличное место.

       М у ж ч и н а  н а  к р ы ш е. Согласен.

       М а р у с я. Желаем творческих успехов!

       М у ж ч и н а  н а  к р ы ш е. И вам удачи!

 

       Ребята идут дальше.  Дома через два-три – на завалинке сидит, греясь на солнышке, мужичок. Они подходят к нему.

 

       М а р у с я. Добрый день!

       М у ж и ч о к. Здорово. Ищете чего?

       М а р у с я. Деревню. До войны тут где-то была. Добрыниха.

       М у ж и ч о к. Тю!.. Почему «была»-то?

 

       Маруся, растерянно взглянув на Рышарда, снова поворачивается к мужичку и молча пожимает плечами.

 

       М у ж и ч о к. Да вон она, за речкой, на взгорке. Стоит себе, никуда не делась.

       М а р у с я (не веря своим ушам). Добрыниха?

       М у ж и ч о к. Ну!.. (Покачав головой, Рышарду). «До войны», говорит. Давненько, видно, они сюда носа не казали.

       М а р у с я. Кто?

       М у ж и ч о к. Да те, кто её потерял.

 

       Маруся, ахнув, срывается с места и мчится в указанном направлении. Рышард, поблагодарив мужичка вежливым кивком, устремляется за ней. Взбежав на перекинутый через речку мостик, она останавливается, озирается – запыхавшаяся, взволнованная.

 

       М а р у с я (подошедшему Рышарду). Так она существует!.. Наша деревня… представляешь… она жива!

       Р ы ш а р д (ему отчасти передалось её возбуждение). А почему ты вообще решила, что её нет?

       М а р у с я. Так ведь никого же не осталось!

       Р ы ш а р д. Кто-то, значит, остался всё-таки.

       М а р у с я (перегнувшись через перила). А вот и речка Добрянка. Смотри, какая чистая. Скоро в ней будет тесно от кувшинок и лилий… Дед рассказывал. Они все здесь купались – Пашка, Шура, Николушка, все… 

 

       Она снова срывается с места; он, заинтригованный, почти бегом следует за ней. Старые шаткие мостки, кое-где прогнившие «до дыр», едва не опрокидывают их в воду, но всё же они благополучно перебираются на другой берег.

       Внезапно, резко изменив курс, Маруся спускается к речке, гладит её прозрачную воду, умывается. Рышард, чуть помедлив, тоже подходит. Она «кидает» в него пригоршню. Вскрикнув от неожиданности, но тут же рассмеявшись, он делает то же самое. Изрядно «вымочив» друг друга и освежившись, они, по едва различимой тропинке, бегут через луг, карабкаются на кручу, где за ветхими заборами виднеются крыши домов, угадываются фрагменты огородов и садов...

 

 

БАБА НЮРА

Улица Добрынихи.

 

       Улица эта – единственная, зато очень длинная. Вдоль неё, фасадом друг к другу, тянутся избы – в основном, старые, неухоженные. Дорога как таковая тоже едва видна, настолько она заросла травой, и прошлогодней, и новой. Видно, что по ней не только почти не ездят, но и ходят-то редко. Крепких обжитых домов немного, а кое-где зияют пепелища с обгорелыми останками бревенчатых стен.

 

       М а р у с я. Кажется, я поспешила обрадоваться. Эта деревня ни жива ни мертва. И кругом ни души.

       Р ы ш а р д (сложив руки рупором). Эй, кто-нибудь! Отзовитесь!..

 

       Откуда-то появляется неказистый мужичонка, который движется им навстречу, но как-то странно, неуверенно, то спотыкаясь, то делая нелепые шаги в сторону.

 

       Р ы ш а р д. А, вон идёт один. Пьяный, что ли?

       М а р у с я. В стельку. (Направляется к мужичонке).

       Р ы ш а р д. Может, кого другого поищем?

       М а р у с я. Похоже, выбора у нас нет. (Мужичонке). Здравствуйте!

       П ь я н е н ь к и й. Физкульт… привет!

       М а р у с я. Не знаете, где тут … дом Ямщиковых стоял?

       П ь я н е н ь к и й (отрицательно мотает головой). Ни-ни-ни… (Делает резкий выброс рукой куда-то себе за спину, отчего едва не заваливается навзничь). К баушке… К баушке Нюре идите. Эт-та всё знает. Ей сто лет уже. Или вроде того.

       М а р у с я. А где…

       П ь я н е н ь к и й (снова пытается махнуть рукой себе за спину, и опять чуть не падает – его спасает Рышард, подхватив и вернув в вертикальное положение). Там… У колодца. Она всегда там. Сто лет уже… (Бредёт дальше).

 

 

У колодца.

 

       Колодец, как водится, удобно расположен у дороги посреди деревни. Однако и тут путешественники не находят ничего, кроме всё того же безмолвия и безлюдья. Они растерянно озираются.

       Над колодцем склонилась огромная берёза. Её ветви осеняют длинную шею деревянного «журавля», лежат на стареньком заборе по соседству, касаются земли рядом с ним… Разглядев в частоколе серых досок какое-то подобие калитки, Рышард подходит, чтобы постучать или попытаться открыть её. Неожиданно совсем рядом раздаётся надтреснутый, но всё ещё звучный голос.

 

       Г о л о с. Чего тебе, милай?

 

       Вздрогнув, Рышард резко оборачивается. Совсем рядом с ним, почти невидимая в кружевной тени ветвей и листьев, сидит на лавочке древняя старушка – серенькая, ссохшаяся, как и все эти доски и брёвна, из которых сделаны колодец, скамейка, забор… Её и саму можно было бы принять за сухую ветку или сучок, если бы не удивительно живые глаза – прозрачные, ясные, всё ещё яркие, – вдруг засветившиеся на тёмном пергаменте старческого лица.

 

       М а р у с я (подавшись к ним). Бабушка Нюра?

       Б а б а  Н ю р а. Верно… Кого ищете?

       М а р у с я. Мы дом ищем. Ну, или место, где он был. Ямщиковы там жили. Давно, до войны ещё…

       Б а б а  Н ю р а. Они и таперича там живут.

       М а р у с я (обмирая). Кто?

       Б а б а  Н ю р а. Да Зинка Ямщикова, кто.

       М а р у с я. Какая Зинка?

       Б а б а  Н ю р а. Да Зинка, Володина дочка.

       М а р у с я. Что вы такое говорите? У Володи не было детей. Он женился перед самой войной.

       Б а б а  Н ю р а (резонно). Дак ведь женился же.

       М а р у с я (Рышарду). Володина дочка!..

 

       Баба Зина, обдав Рышарда быстрым лучистым взглядом, тут же приспускает коричневые веки и, как бы отгородившись ими от настоящего и погрузившись в иной временной пласт, начинает ровно, внятно рассказывать.

 

       Б а б а  Н ю р а (говорит гладко, будто читает хорошо знакомую книгу). Зинка родилась в начале 42-го. На Володю уже похоронка пришла. А вскоре приехал его фронтовой товарищ, неженатый. Рассказал, что у них с Володей договор был: если Володю убьют, он женится на его вдове и вырастит его ребёнка. И поелику товарищ этот был по ранению списан в тыл, он Катю с дочкой увёз к себе. Зина вернулась сюда через много лет, девушкой уж. Дом заколоченный стоял. Соседи помогли привести его в порядок, здесь она и поселилась.

       М а р у с я (чуть не задыхаясь). Где он? Где этот дом?

       Б а б а  Н ю р а. Да вы его только что прошли. Вон он, самый большой на той стороне. Красивый!.. Братья как раз перед войной отстроили… Семья-то росла…

       М а р у с я (Рышарду). Слышишь? Всё, как я говорила!

      

       Со свойственной ей порывистостью она бросается к родовому гнезду. Рышард, почтительно поклонившись бабе Нюре, идёт следом.

      

 

ТЁТЯ ЗИНА

Возле дома Ямщиковых.

 

       Дом действительно выделяется среди прочих – высокий, просторный, построен по всем правилам русского деревянного зодчества: с резными наличниками, которые и теперь выглядят нарядно; с обязательной «завалинкой», с высоким «красным крыльцом» и более скромным входом в подсобные помещения… К дому примыкает сад, обрамлённый крепко сделанной оградой, в которой доски идеально пригнаны одна к другой. Калитка в сад тоже имеет внушительный вид, сработано на совесть, с уменьем и душой.      

       На стук в окошко никто не отзывается. Не дождавшись ответа, Маруся стучит в калитку. За забором слышно какое-то движение, потом шаги. Калитка отворяется. В её проёме стоит пожилая женщина с приятными правильными чертами лица, с характерным, как и у Маруси, разрезом глаз. Поверх байкового халата надеты тёплая кофта и фартук, в руках лопата. Она вопросительно смотрит на молодых людей.

 

       М а р у с я (сильно волнуясь и уже зная ответ). Зинаида Ямщикова… (поправляясь) Владимировна… Это вы?

       Ж е н щ и н а (в свою очередь, пристально вглядываясь в неё). Да я вроде. Кому тут ещё быть-то?

       М а р у с я. А я Фединого сына, Павла, внучка…

       Ж е н щ и н а (выронив лопату, прижимает руки к груди). Слава богу, дождалась!

 

       Быстро обтерев ладони фартуком, она осторожно берёт в ладони Марусино лицо. С минуту обе вглядываются в черты друг друга. Затем Маруся бросается вновь обретённой родственнице на шею.

 

       Ж е н щ и н а. Зови меня тётя Зина. (Взглянув на Рышарда). А это кто? Жених?

       Р ы ш а р д (растерянно). Я?

       М а р у с я. Боевой товарищ.

       Т ё т я  З и н а (добродушно). И я про то ж.

       М а р у с я. Поляк, между прочим.

       Т ё т я  З и н а. И прекрасно. Ну – милости прошу, заходите!..

 

       Они заходят во двор. Маруся вертится юлой, стараясь охватить взглядом, приметить, ощутить, пощупать всё и сразу. Рышард, напротив, движется, как во сне, словно не очень веря в реальность происходящего.

       Баба Нюра, покинув лавочку, стоит у колодца, глядя им вслед своими сказочно-лучистыми, как у стариков на полотнах Шилова, глазами...

 

 

Комната в доме Ямщиковых.

 

       … Едва переступив порог, Маруся начинает жадно оглядываться, почти метаться, бросаясь то к старинной этажерке с книжками, баночками, коробочками явно довоенного образца, то к картинкам на стене – это по большей части вырезки из журналов, но есть и фотографии, пожелтевшие, выцветшие…

 

       Т ё т я  З и н а (Рышарду). Пусть осматривается. Ей надо. А мы с тобой пока на стол накроем. Пойдём-ка, в погреб наведаемся.

 

Кухня, потом погреб.

 

       Она ведёт его в кухню; отодвинув ногой половичок-самовязку, поднимает за кольцо массивную крышку погреба. Перед ними открывается непроницаемый мрак подземелья, в которое спускается крепкая деревянная лестница. Тётя Зина осторожно ставит ногу на ступеньку, Рышард пытается ей помешать.

 

       Р ы ш а р д. Позвольте мне!

       Т ё т я  З и н а. Ни-ни. Ты не найдёшь выключатель.

 

       Её голова скрывается в чёрной дыре, и через пару секунд внизу вспыхивает довольно яркий свет. Теперь в погреб спускается Рышард. Оказавшись на земляном полу, он в изумлении озирается. Перед ним довольно большая комната, где на отлично сработанных, прочных деревянных стеллажах и полочках аккуратными рядами стоят банки с соленьями, маринадами, вареньями, компотами… поблёскивают бутыли с разноцветными наливками; висят связки лука, чеснока, сушёных грибов, ещё бог знает чего…

       Между тем, тётя Зина снимает с крюка лампу на длинном толстом проводе и идёт с нею дальше, через анфиладу каморок, в каждой из которых хранятся разнообразные плоды земли и крестьянских трудов: мешки с картошкой, бочки с соленьем и т.д., и т.д.

 

       Р ы ш а р д. Что это – подвалы рыцарского замка? Или секретный бункер на случай ядерной зимы?

       Т ё т я  З и н а. В рыцарских замках бывать не довелось, а Ямщиковы знали, что такое правильный дом. Для себя строили.

       Р ы ш а р д. Но откуда такие запасы…

       Т ё т я  З и н а. Земля есть, лес рядом. Работай – с голоду не помрёшь. (Нагружает Рышарда банками и кастрюльками). У лестницы положи и возвращайся.

       Р ы ш а р д (быстро исполнив приказание, возвращается, принимает новую партию продуктов). Мы столько не съедим.

       Т ё т я  З и н а. Это я одна столько не съем. А вы ещё добавки попросите. Ну, чего застыл?

       Р ы ш а р д. Зинаида Владимировна…

       Т ё т я  З и н а. Тётя Зина.

       Р ы ш а р д. Н-нет… то не так… Вы… (показывает жестом и глазами, что она в его понимании – нечто гораздо большее, чем какая-то «тётя Зина»).

       Т ё т я  З и н а. А ты не чинись. Чай, не чужие. (С особым чувством, наслаждаясь самим звучанием этого слова). Чай, родня…

       Р ы ш а р д (смущённо). Хорошо. Конечно. Спасибо.

       Т ё т я  З и н а. Чего сказать-то хотел?

       Р ы ш а р д. Вы не подумайте, что я…это… гхм… тормоз. (Тётя Зина удивлённо вскидывает брови). У меня… как это… культурный шок!

       Т ё т я  З и н а (смеясь). Шок у тебя за столом будет. Обещаю. Ведь как чувствовала – надо припасы делать, пригодятся!..

 

 

Комната в доме Ямщиковых.

 

       Тётя Зина и гости сидят за столом, поражающим воображение обилием вкуснейших вещей, что особенно странно, принимая во внимание абсолютную бедность окружающей обстановки, где, кажется, ничто не изменилось с 30 – 40-х годов прошлого века. Солёное, квашеное, мочёное, копчёное… разложено по многочисленным тарелкам патриархальных расцветок и форм; настойки и наливки в графинчиках старинной работы манят разноцветьем ароматов, окрасок и вкусов…

       Рышард аж стонет от многообразия и новизны гастрономических наслаждений. Тётя Зина и Маруся и за трапезой нетерпеливо делятся друг с другом крупицами немногих доставшихся им в наследство воспоминаний, пытаясь воссоздать картину исчезнувшего мира когда-то большой и счастливой семьи.

 

       Р ы ш а р д. Тётя Зина, ваша еда... Это больше, чем искусство. Это волшебство.

       Т ё т я  З и н а. Вот и ешь, милок. Люблю, когда хорошо едят. Муж покойный, отобедав, всегда повторял: «Ай, хорошо! Как в Кремле!» (Вздыхает). Жаль, деток не нажили…

       М а р у с я (с прокурорской суровостью). А почему?

       Т ё т я  З и н а. Спилась деревня. Не жилось ей. Вся сила в войну ушла. Особенно мужиков покорёжило, будто отраву какую на них всех плеснули… (Ласково смотрит на Рышарда). Кушай-кушай, голубчик. Потом ещё принесём. Ты и половины всего не попробовал.

 

       Рышард, округлив глаза, тяжко вздыхает и… принимается за очередное блюдо.

 

       М а р у с я. Тёть Зин, а правда – откуда такое изобилие?

       Т ё т я  З и н а. Известно откуда. С огорода да из лесу. Сосед-пасечник медком балует.

       М а р у с я. Но у вас пенсия, наверное, крошечная.

       Т ё т я  З и н а. А у бабы Нюры так и вовсе пенсии нет.

       М а р у с я (сдвинув брови, гневно). Это как?! Всю жизнь в колхозе горбатилась – и пенсию не дали?

       Т ё т я  З и н а. Дать-то её дали. Начислили, то есть. Дак она же ведь не взяла!

       М а р у с я. Как не взяла?

       Т ё т я  З и н а. Да так. Не по-божески это, говорит, чтоб не работать, а деньги брать…

 

       Рышард прекращает жевать, откладывает вилку, во все глаза смотрит на тётю Зину.

 

       М а р у с я. Надо было объяснить.

       Т ё т я  З и н а. Всем колхозом объясняли. Так и не уговорили. Кремень-бабка.

       М а р у с я. Как же она живёт-то, родимая?!

       Т ё т я   З и н а. Да вот так же, с огорода да с лесу.

       М а р у с я. И хлеб, что ли, сама печёт?

       Т ё т я  З и н а. Раньше пекла. Потом мы хитрость придумали. Сказали, что хлеб теперь всем бесплатно дают. Будто бы строй такой наступил – с элементами коммунизма. Всё-таки сколько лет строили – что-то же должно было построиться.

       М а р у с я. И она поверила?

       Т ё т я  З и н а. Слава Богу.

       М а р у с я. А коль по телевизору что-нибудь про цены на хлеб скажут?

       Т ё т я  З и н а. Дак она телевизор не смотрит. Бесовство это, говорит.

       М а р у с я (мгновенье подумав). А подарки она принимает?

       Т ё т я  З и н а. Да кто ж ей станет подарки дарить! С войны одна-одинёшенька живёт.

       М а р у с я (решительно). Будет кому!.. Рышард, ты закончил?

       Т ё т я  Н ю р а. Не трожь его.  Не всё ещё отведал. Ой, а грибная-то икра! Самым-то фирменным блюдом и не похвасталась! Сейчас принесу…  (Поспешно уходит).

 

       Рышард разводит руками – мол, сам бы рад остановиться, но как?

 

       М а р у с я. Ладно, наслаждайся. А я делом займусь.

 

       Она сдвигает посуду к Рышарду, освобождая себе часть стола. Аккуратно отворачивает скатерть.  Выкладывает из рюкзачка фотографию семейства.

       Входит тётя Зина, ставит перед Рышардом вазочку с грибной икрой.

 

       Т ё т я  З и н а. Вот, отведай, милок. Нигде так не умеют готовить грибную икру, как у нас в Добрынихе. А я пока подливку разогреваться поставила, к пирожкам. Они уж готовы.

 

       Рышард поднимает глаза на Марусю. Она только отмахивается – дескать, ешь, что с тобой делать. Глубоко вздохнув, а потом с силой выдохнув – как бы освобождая место для новых гастрономических впечатлений, – он принимается за икру...

 

 

ЗАПИСЬ В БЕССМЕРТНЫЙ ПОЛК

Комната в доме Ямщиковых.

 

       М а р у с я (прижав фотографию к груди, торжественно). Тётя Зина, вы про Бессмертный полк слыхали?

       Р ы щ а р д (встрепенувшись). О, это что-то жуткое. Новая русская страшилка.

       Т ё т я  З и н а. Как шли с портретами – видела. Не очень, правда, поняла.

       М а р у с я. А я объясню. Была там в прошлом году, от редакции. Это как первомайская демонстрация, только на портретах – не президенты, не партийные функционеры, а солдаты Великой Отечественной, которых «привели» на этот парад их внуки и правнуки. Люди поднимали над толпой фотографии своих фронтовиков, рассказывали друг другу про их подвиги, а у меня в руках был только диктофон! Это я-то, последняя в славном роду, который всю свою силу, всех детей своих отдал спасению Отечества, – вместо того, чтобы в парадном марше привести на Красную площадь собственных прадедов, записывала для газетного репортажа чужие истории!..  В общем, сама себе тогда поклялась через год явиться в Бессмертный полк во всеоружии, с портретами всех наших ратников. Но портреты надо ещё сделать. Думала заняться в майские праздники, а тут эта внезапная командировка… Ну, ничего, в Москве мы будем 8-го, успею. Только вот нет у меня никаких фотографий, кроме этой… (Показывает тёте Зине снимок во дворе).

       Т ё т я  З и н а (ахнув). Ой, у меня такой нет! Вот они, мои родненькие… Папочка, мамочка… Баба Маруся, дедушка Павел… Шурка-то какой смешной... А Пашка на деда похож. Ишь, весело-то как ему… Ага, Николушка, вот он какой, сколько слышала о нём, теперь вижу, и правда хорош… А это кто? Симочка? Ох, кабы она-то хоть жива осталась, и Лёня бы тогда жил… Никогда не видела этой фотографии. А вообще у меня их много…

       М а р у с я. Правда? Ура!.. Рышард, переснимешь?

 

       Тётя Зина достаёт из ящика этажерки большую картонную коробку с кипой старых фотографий, кладёт перед Марусей на стол.  Рышард тем временем тщательно вытирает руки и губы салфеткой, встаёт, подходит к тёте Зине, церемонно целует ей руки.

 

       Т ё т я  З и н а (испуганно). Батюшки, чего это ты!

       Р ы ш а р д. Целую ваши руки золотые.

       Т ё т я  З и н а (Марусе). Глянь, и правда – поляк!

       М а р у с я (жадно перебирая и рассматривая фотографии, рассеянно). Ага. Чисто шерстяной, двойной вязки.

       Р ы ш а р д (тёте Зине). Спасибо за царское угощенье.

       Т ё т я  З и н а. На здоровье, голубчик. На здоровье.

       М а р у с я. Тёть Зин, вы бабушку Марусей назвали. А почему не Марией, не Машей?

       Т ё т я  З и н а. Дак её все так звали. Ты ведь тоже, небось, по паспорту Мария.

       М а р у с я. А вот и нет. Я и по паспорту Маруся. Теперь понимаю – почему.

       Т ё т я  З и н а. Ай да Пашка. Молодец!

       М а р у с я. Ещё какой!

       Т ё т я  З и н а. А ты на бабушку-то похожа. (Рышарду). Первой красавицей в здешних краях слыла. И самый видный парень на ней женился. Дедушка Павел в самом деле из ямщицкого рода был. А сам личным кучером у местного барина служил. Тот в революцию за границу сбежал, а барские сани в нашем сарае так и остались…

       М а р у с я. Дед про них часто вспоминал…

       Р ы щ а р д (вооружившись фотоаппаратом). Показывай, что снимать.

 

       Маруся и тётя Зина – обстоятельно, по одной – выкладывают на стол фотографии.

 

       Т ё т я  З и н а. Вот папочка, незадолго до гибели.

       М а р у с я (читает надпись на обороте). «Любимой Кате и милому неведомому наследнику»… (Тётя Зина судорожно всхлипывает). Ленинград, январь 1942 года… Хорошо, что в форме. Сразу видно: офицер, воин. (Передаёт Рышарду для пересъёмки).

       Т ё т я  З и н а. А это Шурка, на выпуске из лётного училища. Ой, господи, лицо-то ещё совсем детское. Марусь, а у вас с ним глаза одинаковые!..

       М а р у с я (разглядывает снимок). Наш мальчик...  (Читает надпись на обороте). «Дорогому брату Володе от Александра», 1943 год… А бабушка Маруся была права: ещё бы годик-другой – и этот гадкий утёнок настоящим красавцем бы стал.

       Т ё т я  З и н а. Бабушка так говорила?

       М а р у с я (с полной серьёзностью). Это в моём сне так было.  А теперь и сама вижу: правда. (Передаёт фотографию Рышарду). Успел ли он сделать хоть один выстрел там, в сталинградском небе?

       Р ы ш а р д (разглядывая фотографию). С таким лицом… Мне кажется, он вообще ни в кого не мог бы выстрелить…

       М а р у с я. А я надеюсь, что он всё-таки сбил хотя бы одного фашистского гада. А не сбил, так протаранил!

       Т ё т я  З и н а. А вот Лёня, на ступеньках рейхстага.

       М а р у с я. Весёлый…

       Т ё т я  З и н а. Не знал ещё тогда, что и Феди больше нет. И Симочки.

       М а р у с я. Хотелось бы мне рядом с ним на этих ступеньках оказаться.

       Р ы ш а р д. Зачем?

       М а р у с я. На стене расписаться – всем гадам на память.

       Т ё т я  З и н а (неожиданно прыснув). А Лёня и расписался. Ты хоть знаешь, как?

       М а р у с я. Да знаю, знаю.

       Р ы ш а р д. А как?

       М а р у с я. Как положено. По-солдатски.

       Р ы ш а р д. Как это?

 

       Тётя Зина и Маруся переглядываются, усмехаясь.

 

       М а р у с я. Лёня на обратном пути, из поезда, в письме племяннику Пашке всё описал. Ещё и стихи приложил, которые сочинил по этому поводу. Воспроизводить не буду, чтобы Рышарда не смущать.

       Р ы ш а р д. Да ладно, я догадался.

       Т ё т я  З и н а. Фединых фотографий много. Вот он на сборах, перед войной. Это с разных фронтов…

       М а р у с я (берёт одну фотографию). Вот моя любимая. У нас тоже такая есть. Это когда он после ранения работал в военкомате в Юрьевце. Квартирная хозяйка в него влюбилась. Лиза-то как почуяла чего – примчалась, в один миг его с той квартиры сорвала… Разобралась, в общем. Не зря он её атаманшей называл.

       Т ё т я  З и н а. Правда?

       М а р у с я. Ну, это тоже из сна. Но я уверена, так и было. (Любуясь фотографией Фёдора). А и правда – хорош!.. (Передаёт Рышарду).

       Т ё т я  З и н а. Как он погиб?

       М а р у с я. В марте 45-го, в Ивано-Франковске, в ночном бою с бандеровцами. Эти бандиты предпочитали нападать на спящих. Помните, у Шекспира – «зарезать сон»… Неугодных они вырезали целыми семьями… Поэтому наши офицеры больше всего боялись приезда к ним жён и детей. В письмах Фёдора – я сама читала – сплошные кружева надуманных предлогов, лишь бы, не насторожив цензуру, Лизу с Пашкой отговорить к нему ехать. Да разве Лизу можно было этим остановить! Они уже паковали чемоданы, только выехать не успели, похоронка раньше пришла. Добрались туда лишь через много лет, поклониться братской могиле, в том бою ведь не только Фёдор погиб...

       Т ё т я  З и н а. А от Николушки ничего не осталось. Ни письма, ни фотки. Не до того, видно, было. Сколько их под Москвой полегло…

       М а р у с я. До сих пор сосчитать не можем.

       Р ы ш а р д (он уже освоился со своей задачей и даже увлёкся ею; положив перед собой семейный летний снимок, делает с него портрет Николушки). Значит, Николушка пойдёт на парад во всём белом.

       Т ё т я  З и н а (вздыхает). Как ангел…

       Р ы ш а р д. Я потом ещё в фотошопе поработаю, останется распечатать. Симочку тоже переснимаю. Или женщин в ваш Бессмертный полк не берут?

       М а р у с я. Ну, конечно, и Симу.

       Т ё т я  З и н а. Вот есть ещё школьные фотографии. В Красных горках средняя школа была. (Показывает снимок). 34-й год, 10 класс. Узнаёте? Вон они, посерёдке, Лёня и Николушка, всегда рядышком, неразлучные друзья... А это уже 41-й, Шурин класс, тоже 10-й.

       М а р у с я. Как много мальчиков.

       Т ё т я  З и н а. Как всегда – перед войной.

       Р ы ш а р д. И все погибли?

       Т ё т я  З и н а (горестно вздохнув). Все.

       Р ы ш а р д. Так всех и надо... в ваш Полк.

       М а р у с я (поднимает на него удивлённые глаза, с глубоким чувством). Конечно. Спасибо, Рышард. Только так.

       Т ё т я  З и н а (догадавшись, о чём они). Но как же?..

       М а р у с я. Неужели ни у кого ничего не осталось?

       Т ё т я  З и н а. Так я сейчас пробегу по деревне, кто там есть живой – поспрошаю. Може, и отыщется чего.

       М а р у с я. У нас тут живой мемориал имеется. Со спецхраном в голове (стучит себя пальцем по лбу).

       Т ё т я  З и н а. Баба Нюра. Ну конечно! Щас позову. (Распахнув окно, кричит в сторону колодца). Бабню-у-ур!!!

       Г о л о с  Б а б ы  Н ю р ы (звучно и так близко, словно она находится в комнате). А!..

       Т ё т я  З и н а (отшатываясь). Батюшки! Напугала. Я тут горло рву, а она, глянь, под окном у нас сидит. Баб Нюр, чего в избу не заходишь?

       Б а б а  Н ю р а (церемонно и рассудительно). Чай, у вас свои дела. Семейные.

       М а р у с я (стремительно распахивает второе окошко, высовывается на улицу по пояс). Баба Нюра, так вы же наша семья и есть!..

 

       Она срывается в сторону двери, однако Рышард преграждает ей путь.

 

       Р ы ш а р д. Я сам.

 

       Одёрнув джемпер так, словно это офицерский мундир, он выходит.

 

       Т ё т я  З и н а. А я по соседям.

 

       Торопливо идёт вслед за Рышардом.

 

 

НИКОЛУШКИНЫ НЕВЕСТЫ

Перед домом Ямщиковых.

 

       Рышард выходит из калитки, и снова будто два голубых светлячка вспыхивают ему навстречу. Приблизившись к бабе Нюре, он склоняется в полупоклоне.

 

       Р ы ш а р д (подавая ей руку). Прошу.

 

       С неожиданным проворством старушка поднимается с завалинки, цепко ухватывается за его локоть и, насколько возможно выпрямившись и подняв голову, величаво семенит в паре с ним к калитке. Эту картину с изумлением наблюдает тётя Зина, которая как раз только что вышла на улицу.

 

 

Комната в доме Ямщиковых. Минут двадцать спустя.

 

       Баба Нюра сидит у стены между окнами. Маруся с коробкой на коленях, блокнотом и диктофоном в руках – возле неё, показывает ей фотографии, делает пометки. Рышард за столом, переснимает. Баба Нюра, лишь мельком окидывая взглядом тот или иной снимок в руках Маруси, – в основном, с каким-то особенным выражением неотрывно смотрит на Рышарда.

 

       М а р у с я. Баба Нюра, а это кто?

       Б а б а  Н ю р а. Минька Потапов. Сызмальства железки любил. На танке воевал… Далёко где-то косточки его лежат. В Венгрии, что ль…

       М а р у с я. А это?

       Б а б а  Н ю р а. Степановых это сынок, Сашка. Хитрющий был, башковитый. Видать, хорошо воевал, наград от него много осталось. Только как родители померли, хранить это некому стало… Их, Степановых, много было, полдеревни почитай. С Сашкой семь двоюродных братьев на войну уходило. Все полегли...

 

       В избу входит утренний молодой мужичонка. Хмель из него уже повыветрился, он почти в норме.

 

       М у ж и ч о н к а. Здравствуйте всем. О, и баба Нюра тут как тут. Это вы, что ль, Бессмертный полк собираете?

       М а р у с я. Ну да.

       М у ж и ч о н к а (достаёт из-за пазухи несколько старых фотографий, какие-то пожелтевшие листочки). Вот, что нашёл. Филатовы мы. И Осокины. (Выкладывает на стол. Потом вытаскивает из кармана куртки банку мёда). А это батя мой вам прислал, с нашей пасеки.

       М а р у с я. Да что вы, зачем?

       М у ж и ч о н к а. Не обсуждается. Святое дело.

       Б а б а  Н ю р а. Васёк, ты... это... слетай-ка в Красные Горки, Любку приведи.

       В а с ё к. Бабнюр, вы чо? Ей же сто лет в обед, она и порога-то не переступит – рассыпется…

       Б а б а  Н ю р а (строго). Не сто, а 95. Мне ль не знать, ровесницы мы с ней, с Любкой. Ишь чего выдумал – сто!.. Ты, главное, скажи – внучок Николушкин приехал! Она не токмо через порог перескочит, бегом сюда прибежит!..

 

       Маруся и Рышард выразительно переглядываются.

 

       В а с ё к (добродушно). Ладно, сгоняю щас. Чо мне, трудно, что ли... (Фыркнув). Прибежит, ха! Посмотрим… (Покачивая головой, уходит).

       М а р у с я. Баба Нюра, Николушка погиб в 41-м. Когда бы он успел-то?..

       Б а б а  Н ю р а (укоризненно, с чувством). Вот и видно – не знали вы Николушки. Он бы – да не успел? Да ему полчаса бы хватило, чтоб любую девицу аль бабёнку приворожить.

       М а р у с я. Но Рышард – поляк.

       Б а б а  Н ю р а. Да хоть немец. Аль немки да польки – не женщины? Что ли глаз у них нет?.. (Безапелляционно). Перед Николушкой ни одна бы не устояла.

 

       Насмешливо взглянув на словно бы окаменевшего Рышарда, Маруся слегка пожимает плечами – мол, тут уж ничего не поделаешь, сопротивление бесполезно.

 

       Б а б а  Н ю р а. Все наши девушки были в него влюблены. И он нас всех любил. Каждую-то приметит, каждой слово ласковое скажет, подарочек поднесёт… А пел-от как – охо-хо-о!.. Инда сердце, бывало, зайдётся. Они с Лизой оба голосистые были. Батюшка у них в церкви пел, знатно... На службу-то мы боялись ходить, комсомольцы, чай, – ну так рядышком на улице крутились, слушали. Тогда в деревне какие развлечения были? Водку у нас не уважали, драться не любили. Добрая была деревня, хорошая. На праздник-то все на улицу выходили, в ряды становились, бралися под руки, вот так (показывает), и давай с песнями с одного края деревни на другой ходить… И так – пока не охрипнем все аль пока не стемнеет: туда-сюда, туда-сюда... Бывало, все песни перепоём – по второму кругу начинаем… Лизу с Николушкой всегда в первый ряд посерёдке ставили, уж больно хорошо запевали…

       М а р у с я (с искренним восхищением). Потрясающе!.. Эх, мне бы туда…

       Б а б а  Н ю р а. Лиза-то очень сердилась, что Николушка всё никак жену себе не выберет. Боялась, изгуляется парень. И надумала она сама ему невесту выбрать. Он её очень слушался. Всё ж таки старшая сестра, да какая!.. Учительница. (После паузы, доверительно). Она ведь мне его обещала, Николушку-то. «Разумная, - говорит, - ты девушка, Нюра. Хорошей женой ему будешь. А другая его не удержит…» Думала к осени всё сладить да свадьбу сыграть… Как раз в 41-м годе это было…

       М а р у с я (сокрушённо). Как обидно!..

       Б а б а  Н ю р а. Так никто, кроме нас с Лизой, про этот наш сговор и не узнал. Теперь вот вы знаете. Любке только не говорите – расстроится…

 

       Маруся отрицательно мотает головой – нет-нет, мол, никому не расскажем.

 

       Б а б а  Н ю р а. Как Николушку на войну-то забирали – все мы, соперницы-невесты, провожать его пошли. А как увозить их стали, мы не токмо что заплакали – завыли!.. А когда похоронка пришла, собрались все в одной избе, обнялися – и ну реве-е-ть… И до-о-лго мы так плакали, остановиться не могли… И потом ещё, как Победу объявили, также вот, вместе, одним кругом, слёзы лили... Как будто вдовы...

 

       Её глаза-светляки снова вскидываются на Рышарда. Не зная, куда деваться от смущенья, он судорожно вздыхает.

 

       Б а б а  Н ю р а (встрепенувшись, косится в окошко). Бежит – Любка-то! А я что говорила?..

 

       В избу входят Васёк и древняя, под стать бабе Нюре, старушка. Застенчиво остановившись на пороге, она прислоняется к косяку и впивается взглядом в Рышарда.

 

       В а с ё к. Принимайте пополненье. (Бабе Нюре). И впрямь побежала. Ну вы, бабки, даёте!..

       Б а б а  Л ю б а (бабе Нюре). Внук?

       Б а б а  Н ю р а (не отрывая от Рышарда тёплого лучистого взгляда). Аль правнук.

 

       Баба Люба, со всей неповторимой крестьянской деликатностью застенчиво переступает порог, семенит к лавке, на которой сидит баба Нюра, тихонько усаживается рядом.

 

       Б а б а  Н ю р а. Похож-от как, верно?

       Б а б а  Л ю б а. Одно лицо.

 

       Обе бабулечки, головка к головке, скорбно и нежно рассматривают Рышарда.

Его тонкое лицо будто окаменело, но что-то в нём едва заметно подрагивает, особенно неспокойны губы... Иногда, как бы ища поддержки, он взглядывает на Марусю, но её блестящие от возбуждения глаза отвечают одно: «Терпи!..»

       В её воображении возникает картинка: уже не две старушки, а две молоденькие девушки сидят на лавке, головка к головке, и любуются своим милым Николушкой, который не достался никому, но вдруг вернулся к ним в образе своего правнука, такой же светлоголовый и пригожий, каким они его помнят.

       В комнату входит вернувшаяся из своего похода по деревне тётя Зина. В руках небольшой архив.

 

       Т ё т я  З и н а. Слава Богу, кое-что отыскалось. (Передаёт Марусе фотографии и разномастные бумажки с пометками). Я тут всё записала, кто чей. Разбередили мы память людям. Кабы времени побольше, много бы чего рассказали. А ведь никогда прежде про это меж собой не говорили.

       М а р у с я. Про что люди молчат, это самое главное и есть.

 

       Рышард с облегчением берётся за фотоаппарат, раскладывает по столу новые документы, переснимает. Это занятие помогает ему естественным образом выйти из охватившего его ступора.

       Не отрывая от него взгляда, баба Нюра что-то шепчет на ухо бабе Любе, и обе старушки тихонько поднимаются.

 

       Б а б а  Н ю р а. Пойдём мы. Дело у вас, да и в путь уж вам, поди, пора собираться.

 

       Повернувшись всем корпусом в сторону Рышарда, она отвешивает ему (впрочем, не совсем ему, а в его лице – Николушке) низкий – насколько позволяют годы – поклон. То же самое со всей ритуальной торжественностью повторяет и баба Люба.

       Рышард, почти до слёз взволнованный, делает движение им навстречу, но тут решительно вмешивается Васёк.

 

       В а с ё к. Я провожу. (Подхватывает обеих подружек, осторожно перемещает их через порог. Оглянувшись, обращается к Марусе и Рышарду). Удачи вам. Будем теперь телевизор глядеть. Вы там повыше наших-то портреты поднимайте. Пусть все увидят: Добрыниха идёт! (Делает победный жест). Гитлер капут! Бабулечки, где вы там? Цепляйтесь...

 

       Они уходят.

 

       М а р у с я. «Добрыниха идёт»! Какая классная мысль! Как же я сама не догадалась... (Торопливо подвигает к Рышарду групповые фотографии, в основном – школьные). Снимай целиком. Всех разместим, кого с именем, кого без. И вот такими буквами (показывает) напишем сверху: деревня ДОБРЫНИХА!

       Т ё т я  З и н а. Ай да Васёк. Не все мозги ещё пропил.

       М а р у с я. В дело его надо хорошее впрячь. Протрезвеет...

       Р ы ш а р д. Я закончил.

       М а р у с я. Спасибо, друг. (Тёте Зине, показывая на документы). Вы это всё пока у себя храните. Будем общий архив создавать. И пусть, у кого что отыщется, вам несут. Кстати, вот и дело для Василия. Привлеките.

       Т ё т я  З и н а. Попытка не пытка. Мужик-то он вообще-то хороший.

       М а р у с я. Тёть Зин, а куда сани делись?

       Т ё т я  З и н а. Сани?

       М а р у с я. Ну, те, барские, что в сарае стояли...

       Т ё т я  З и н а. Дак там и стоят.

       М а р у с я (вскинувшись). Стоят!... Сани!... Рышард, я их увижу!!! (Пулей вылетает из комнаты).

       Т ё т я  З и н а. Вот заполошная!.. (Рышарду). Справишься с ней – с такой-то?

 

       Рышард делает неопределённый жест.

 

       Т ё т я  З и н а. Поди тоже на сани-то глянь. Правда, знатные. А я тут пока что еды вам в дорогу соберу. Пирожки-то ведь так и не попробовали.

 

       Она уходит хлопотать на кухню. Рышард задумчиво оглядывает комнату, как бы осмысливая происходящее. Потом направляется к выходу.

 

«ЭЙ, ЗАЛЁТНЫЯ!..»

В сарае.

 

       Большое помещение, освещённое лишь одной не очень яркой лампочкой. Весь центр его занимают действительно роскошные, старинные, добротной работы и когда-то щегольски отделанные сани.

       Маруся, зачарованная, замерла на пороге. Рышард подходит, останавливается чуть позади неё.

 

       М а р у с я. Вот они. Те самые. Семейная легенда.

       Р ы ш а р д. Впечатляет.

       М а р у с я. Тут все они мальчишками играли... И Лиза наверняка вместе с ними. Та ещё была озорница... (Забирается на «ямщицкое» место, сани скрипят, сиденье пружинит; она подпрыгивает, чтобы создать иллюзию езды, встряхивает воображаемые вожжи...). Н-но!... Н-но!.. (Рышарду). Запрыгивай!.. (Пронзительно). Эй, залётныя-а-а!.. (Запевает «басом»). «Тройка мчится, тройка скачет, вьётся пыль из-под копыт...»

 

       От её прыжков и взмахов сани раскачиваются всё сильней, Рышарда «подкидывает» на пассажирском сиденье, он вынужден то и дело хвататься за борта.

 

       М а р у с я (весело). «Еду, еду, еду к ней – еду к Любушке своей! Еду-еду, еду к не-ей – прямо к Любушке-е-е-е своей!..»

       Р ы ш а р д. Тебе бы точно в оперу. Ну и голос.

       М а р у с я. Ямщицкий!

 

       Спрыгнув с «облучка», она забирается в сани и старается прыжками раскачать их ещё сильнее. Р ы ш а р д, синхронно «взлетая» на своём пассажирском месте, невольно втягивается в игру, в нём тоже просыпается ребёнок, и вот уже они прыгают и летают вместе, она с визгом, он с хохотом...

       Наконец, умаявшись, оба падают на сиденье.

 

       М а р у с я. Не жалеешь, что поехал со мной?

       Р ы ш а р д. Конечно, нет.

       М а р у с я. (заглядывает ему в глаза, серьёзно). Правда?

       Р ы ш а р д. Здоровьем шефа клянусь.

 

       Смешливо фыркнув, Маруся доверчиво, по-ребячьи, берёт его под руку и кладёт голову ему на плечо. От неожиданности он слегка цепенеет, осторожно поворачивается к ней, она поднимает к нему мечтательно улыбающиеся глаза – и тут обоих «пробивает» осознание, что они, пожалуй, оказались слишком близко друг к другу. Словно очнувшись, Маруся высвобождает руку, выпрямляется, отстраняется.

 

       М а р у с я. Вот она, наша машина времени. (Обводит глазами сарай). Здесь её гараж.

       Р ы ш а р д. И время обтекает это место, не заглядывая сюда.

       М а р у с я. Очень деликатно с его стороны.

 

       На миг они замирают, отдавшись гипнотическому влиянию этого словно бы и впрямь заколдованного, выпавшего из времени уголка.

       Внезапно, словно увидев за плечом Рышарда нечто поразившее её, Маруся вскрикивает.

 

       Р ы ш а р д. Что случилось?

       М а р у с я. Там Лёня...

 

       Рышард неуверенно оглядывается и, естественно, ничего не видит.

 

       Р ы ш а р д. Где?

       М а р у с я. Там, в углу… Я видела его, только что… Он смотрел на нас...

       Р ы ш а р д (решительно берёт её за руку). Освещение слабое, вот и мерещатся призраки. (Бодро).  Не бойся. Я рядом.

       М а р у с я. Что ты! Я нисколько не боюсь! Да если бы они сейчас все обступили эти сани, заговорили бы со мной, о, как бы я была рада! Я так хочу их видеть! Я так скучаю по ним, мне их так хватает, не хватает их непрожитых жизней, их нерождённых детей... И ты тоже не бойся. Лёня хорошо смотрел. Ласково. Он нам улыбался...

       Р ы ш а р д (отпуская её руку). Всё-таки ты очень необычная девушка.

 

       На сей раз вызов остаётся без ответа, ибо в Марусиной бедовой голове – как новая звезда – вспыхивает очередная идея.

 

       М а р у с я (вскочив так резко, что Рышарда отбрасывает в глубину коляски). Ну, конечно! Мы должны это сделать!..

 

       Выпрыгнув из саней, с громким воплем: «Тёть Зи-на-а-а!..» – она мчится через двор к дому.

       Рышард, недоумевая, тоже выбирается наружу. В дверях сарая оглядывается, ещё раз всматривается в то место, где Маруся «увидела» Лёню. В глубине сарая, почти не охваченной излучаемым лампочкой жёлтым маревом, ему мерещится какое-то движение, но это лишь миг, потом картинка вновь становится чёткой и вполне реальной. Ущипнув себя за ухо и для верности сильно встряхнув головой, он идёт вслед за Марусей, продолжая, тем не менее, недоумевать.

 

НОВАЯ ИДЕЯ

Комната в доме Ямщиковых.

 

       М а р у с я (распахнув дверь в избу, кричит с порога). Тёть Зина, а кладбище далеко?

       Т ё т я  З и н а (она уже завязывает последние узлы на объёмистых пакетах с едой). На что тебе?

       М а р у с я. Может, успеем... наших навестить... – Павла, Марию, Лёню...

       Т ё т я  З и н а. Идти-то недалеко, да больно путано. Там давно уже не хоронят, заросло всё – поди, и не отыщешь теперь. Я бы проводила, да боюсь, не дойду, ноги слабые стали. (Появившемуся на пороге Рышарду). Вот, держи, собрала вам в дорогу.

       Р ы ш а р д. Ого. До Москвы хватит.

       М а р у с я (не унимаясь). Тёть Зин, а вы нарисуйте, мы найдём!

 

       Рышард вопросительно смотрит на обеих.

 

       Т ё т я  З и н а (Рышарду). Через старое кладбище обратно пойдёте. (Кивает на Марусю). Хочет могилам поклониться. Да и надо бы, давно уж их не навещал никто. Не заблудились бы только...

       М а р у с я (подавая ей блокнот и ручку). Рисуйте.

 

 

ПРОВОДЫ

Улица Добрынихи.

 

       Маруся, Рышард и провожающая их тётя Зина идут от дома Ямщиковых в сторону, противоположную той, откуда ребята появились утром. Возле колодца, на дороге, двумя тёмными столбиками, стоят обе старушки-подружки, поклонницы Николушки.

 

       Т ё т я  З и н а. Глянь – караулят, сердешные. (Бабушкам, громко). Что, баб Нюр, проводить вышли?

       Б а б а  Н ю р а. А как же!

 

       Две пары глаз-светлячков обдают Рышарда восторженным сияньем. Уже пообвыкшись в роли правнука-внука, он подходит к «поклонницам» и, положив руку на сердце, почтительно кланяется. Восхищению бабушек нет границ. Не давши Рышарду выпрямиться, баба Нюра крепко ухватывает его лицо ладонями, целует в лоб и затем, отпустив, осеняет крестом. Глубоко тронутый, Рышард поворачивается ко второй старушке, и она проделывает то же самое. Слишком взволнованный, чтобы произносить какие-то слова, он обращает к Марусе мерцающий близкими слезами взгляд.

 

        М а р у с я. Спасибо вам, баба Нюра, баба Люба!.. Какое счастье, что вы у нас есть!.. (Бережно целует обеих бабушек).

 

       Они продолжают путь. Старушки, развернувшись на 180 градусов, так же, двумя махонькими тёмными столбиками, врастают в дорогу, глядят им вслед.

 

       Р ы ш а р д. Я думал, у меня сердце разорвётся.

       М а р у с я. Да уж, куда до них на весь мир распиаренной Сольвейг. Три четверти века эти непризнанные невесты – в одиночку, без мужчин и без детей, в непосильных трудах и неизбывной бедности – совершали свой колоссальный подвиг жизни. Не повесились, как Лёня. Не спились, как их подросшие младшие браться. Не потеряли человеческий облик. И любовь свою пронесли через этот ад в удивительной чистоте и силе…

       Т ё т я  Н ю р а. Всё верно. Ох, как верно...

       М а р у с я. И никто не ставит им памятников, и некому лить о них слёзы... Но разве не они сохранили для меня эту деревню, которую мои городские родственники давно уже «похоронили» и позабыли?..

       Р ы ш а р д. У тебя тоже не нашлось для них ни одной слезинки. Весь день только азарт в глазах.

       М а р у с я (строго). Не до сантиментов, Рышард.  Мне семью спасать надо…

       Т ё т я  З и н а (определённо любуясь ею, Рышарду). Слыхал? Буйная головушка. Ямщикова!..

 

       Они выходят на край деревни. Останавливаются, чтобы попрощаться.

 

       М а р у с я. Ну всё, тёть Зин, дальше мы сами.

       Т ё т я  З и н а (с прихлынувшей вдруг тоской, со слезой в голосе). Ждать ли... снова-то?

       М а р у с я (возмущённо). Тёть Зина!..

       Т ё т я  З и н а. Ладно, ладно... (Утирает слёзы). Буду ждать. И вас, и Федюшу с супругой. Приедут, чай, теперь-то?

       М а р у с я. Пусть попробуют не приехать. В толчки пригоню. Ну... (Бросается тёте Зине на шею).

       Т ё т я  З и н а (плачет). Теперь труднее ждать будет. Без вас-то дом совсем пустым покажется. (Расцеловав Марусю, протягивает руки к Рышарду). Дай и тебя обниму, голубчик. (Обнимает, целует). Ну, с Богом!.. Там справа роща будет, а дорога на кладбище влево уходит. Не пропустите!

       М а р у с я. Не пропустим. Мы глазастые.

 

       Они идут дальше, поминутно оглядываясь. Тётя Зина продолжает смотреть им вслед, и всякий раз, когда кто-то из них оборачивается, машет им платком. Её фигурка становится всё меньше, меньше, а два тёмных столбика у колодца и вовсе превращаются почти в точки...

 

 

С ПЕСНЕЙ НА МАРШЕ

Просёлочная дорога. По обе стороны её – заброшенные поля. Ранний вечер. Тепло, светло, тихо...

 

       Оглянувшись последний раз, Маруся глубоко, полной грудью, вздыхает.

 

       М а р у с я. Ну и денёк!..

       Р ы ш а р д. Душераздирающий.

       М а р у с я. Ты мне тут тоску не разводи. Давай лучше петь... Как думаешь, есть у нас с тобой хотя бы одна общая песня?

       Р ы ш а р д. Сомневаюсь.

       М а р у с я. Ну, тогда я буду петь, а ты подпевай. («Объявляет»). Красноармейская - походная!.. (Запевает во весь голос). «По военной дороге /Шёл в борьбе и тревоге /Боевой восемнадцатый год. /Были сборы недолги, /От Кубани до Волги /Мы коней поднимали в поход...»  (Повернувшись к Рышарду, марширует «задом наперёд»). Ну что же ты, присоединяйся!..

       Р ы ш а р д. Я что, похож на бойца Красной Армии?

       М а р у с я. Какая разница – белые, красные... Одни за правду воевали, другие за Россию. А на поверку вышло, что это одно и то же. Может, поэтому песни Гражданской войны не стареют? И маршируется под них хорошо. (Разворачивается лицом вперёд и продолжает с ещё большей экспрессией). «На Дону и в Замостье /Тлеют белые кости, /Над костями шумят ветерки. /Помнят псы-атаманы, /Помнят польские паны /Конармейские наши клинки...»

 

       Рышард останавливается, как вкопанный.

 

       М а р у с я (повторяет припев). «Помнят псы-атаманы, помнят польские паны...»

 

       Победно взмахнув воображаемым штыком, она оборачивается – и обнаруживает, что Рышард, с каменным лицом, застыл посреди дороги. До неё вдруг доходит не очень корректный в данном случае смысл текста. Она закрывает рот руками.

 

       М а р у с я. Ой!..

       Р ы ш а р д. И много у вас таких песен?

       М а р у с я. Прости, не сообразила. Хорошая песня-то.

       Р ы ш а р д. Да, я слышал.

       М а р у с я. Ладно, другую спою. (Откашливается и бодро начинает). «Ничего, ничего, ничего!.. /Сабля, пуля, штыки – всё равно!../Ты, любимая, ты дождись меня, /И я вернусь!..» (Оборачивается). Такая пойдёт?

       Р ы ш а р д. А что-нибудь менее воинственное в твоём репертуаре есть?

       М а р у с я (зацепившись взглядом за белеющую в стороне берёзовую рощу, негромко запевает). «Вот она, милая роща, /Ветер шумит надо мной, /Ветви берёзок полощет, /Сон навевая лесной. /Сколько стволов побелённых, /Сколько их ввысь поднялось - /Всё это с детства знакомо, /С сердцем навеки срослось...» (Рышарду). Когда я была маленькая, мы с прабабушкой Лизой часто за город по грибы-по ягоды ездили. И всякий раз, как в лес заходили, она эту песню запевала...

 

       Слегка коснувшись его руки, как бы вбирая его в песню, Маруся пропевает следующий куплет для него, с затаённой улыбкой глядя ему в глаза.

 

       М а р у с я. «Будто опять ты безусый / Рядом с девчонкой стоишь – / Вместо кораллов на бусы /Гроздья рябины даришь...»

 

       Рышард не остаётся равнодушным к этому лирическому высказыванию, но отреагировать не успевает, потому что Маруся, резко оборвав песню, вскрикивает и всплёскивает руками.

 

       М а р у с я. Как же я раньше не сообразила? Это же она всякий раз Фёдора своего вспоминала!.. Это про него она пела!..

 

 

ЗАБЛУДИЛИСЬ

Та же дорога. Тот же час.

 

       Некоторое время они идут молча. Потом Рышард начинает негромко напевать по-польски что-то своё, народное.

 

       М а р у с я. Красивая песня.

       Р ы ш а р д. Народные – все красивые.

 

       В небе раздаётся глухое, но вполне отчётливое рокотанье дальнего грома.

 

       М а р у с я. Ай!

       Р ы ш а р д (бодро). «Люблю грозу в начале мая, /Когда весенний первый гром...»

       М а р у с я (не разделяя его оптимизма, тревожно). Дойти бы уже поскорей. (Разворачивает «план», озирается). Ну и где та дорога, та роща?

       Р ы ш а р д. Дороги не видел, а роща была.

       М а р у с я. Когда?

       Р ы ш а р д. Ты Лизину песню тогда пела.

       М а р у с я. Точно. Я же, глядя на рощу, её и вспомнила. Подсознательно. А ты чего молчал?

       Р ы ш а р д. Тебя слушал.

 

       Гром гремит ближе.

 

       М а р у с я. Возвращаемся?

       Р ы ш а р д. И поскорей.

 

       Они почти бегут обратно, туда, где покачивается в отдалении небольшим островком средь полей светлый берёзовый хоровод. Добежав, пытаются разглядеть хоть что-то, похожее на уходящую влево дорогу.

 

       Р ы ш а р д. Вот она! Совсем заросла.

       М а р у с я. Не вижу ничего.

       Р ы ш а р д. А ты вглядись.

       М а р у с я. Дорога-призрак. И как это ты её заметил?

       Р ы ш а р д. Почуял.

       М а р у с я (уважительно). О!..

       Р ы ш а р д. Совсем темно стало.

       М а р у с я. У нас это называется – накрыло.

 

       Гром гремит совсем рядом.

 

       Р ы ш а р д. По уму – надо идти не на кладбище, а к шоссе.

       М а р у с я. Страшно?

       Р ы ш а р д. Обижаешь. Просто рассуждаю.

       М а р у с я. И куда идём?

 

       Мотнув головой, Рышард решительно направляется по ему только и видимой дороге влево. Маруся бежит за ним.

 

 

БУРЯ

Старое кладбище. Час не поздний, однако темно и страшно. Вот-вот грянет гроза.

 

       Когда путешественники, наконец, подходят к кладбищу, всё вокруг уже объято предгрозовым мраком. Молнии, громы, сменяя друг друга, то и дело взрывают небо, и эти разряды всё ближе. Падают первые капли дождя.

 

       Маруся вынимает из кармана куртки нарисованный тётей Зиной «план», но сильный порыв ветра выхватывает листок у неё из рук и уносит неведомо куда. Проводив его обречённым взглядом, ребята расходятся в разные стороны в поисках могилы Ямщиковых. Дождь расходится всё сильнее.

 

       М а р у с я (ворчит). Что тут вообще можно найти? Надписи стёрлись, кресты по самую перепялину в землю ушли...

      

       Со страшным треском пропарывает небо очередная молния.

 

       М а р у с я. Ай, мамочки!.. Нет, это безнадёжное дело. Надо возвращаться.

       Р ы ш а р д (издалека). Нашёл!..

       М а р у с я. Господи. Не может быть.

 

       Стараясь не наступать на могилы, многие из которых ничем не огорожены, бежит к нему. Он стоит возле деревянной оградки, за которой видны три густо заросших холмика, на двух – едва различимые в высокой траве кресты, на третьем – фанерная пирамидка со звёздочкой. Маруся, подойдя, на мгновенье замирает возле, касаясь щекой его плеча. Затем перешагивает оградку. Рышард из деликатности остаётся там, где стоял.

 

       М а р у с я (поправляет кресты, гладит рукой пирамидку). Ну вот, мы и встретились. Простите, что так поздно. Ой, какое же тут запустение... Ну ничего, теперь, обещаю вам, всё будет как надо. Мы с отцом наведём здесь порядок. До скорой встречи, родные мои!..

 

       Гроза тем временем превращается в настоящую бурю. Рышард помогает Марусе выбраться из ограды, они бегут к выходу. Дождь уже хлещет потоками. Земля повсюду превратилась в жидкое месиво. Она так раскисла и размякла, что идти по ней почти невозможно, ноги скользят, вязнут, становятся «неподъёмными» из-за налипшей на обувь глины. Вокруг творится какое-то безумие стихии. Но самое скверное то, что ребята представления не имеют о том, куда идут. Старая дорога, которая привела их к кладбищу, теперь сделалась окончательно неразличимой.

 

       Р ы ш а р д. Отправляясь в круиз по реке, я надеялся, что меня минует кошмар знакомства с русскими дорогами.

       М а р у с я. При чём тут дороги? Мы в чистом поле.

       Р ы ш а р д. Не думаю, что есть разница.

       М а р у с я. Даже если так... Не ругай дорогу, она тебя слышит!..

       Р ы ш а р д. Я не ругаю, а восхищаюсь её первобытностью.

 

       Поскользнувшись, он падает и взывает от боли.

 

       М а р у с я (хохочет). Ага!.. Я предупреждала!

 

       Однако увидев, что Рышард корчится в грязи, как подстреленный, она бросается к нему, помогает подняться. Его рука явно сильно повреждена. Даже в наступившей тьме видно, как он бледен.

 

       М а р у с я. Сейчас, сейчас... Что-нибудь придумаем. Ну-ка отвернись!

       Р ы ш а р д (подвывая). Да я и так ничего не вижу от боли!..

 

       Маруся всё-таки прячется за его спину, торопливо снимает с себя майку и лифчик, затем, с трудом напялив на голое тело мокрую куртку и наглухо её застегнув, достаёт из рюкзака книжку Писателя, которую утром забыла вынуть, и накладывает что-то вроде «шины», фиксируя повреждённую руку повязкой. После чего, поднырнув – как медсестричка в бою – под здоровую руку Рышарда, помогает ему идти.

 

       Р ы ш а р д (с горестной самоиронией). Теперь я живое – пока ещё живое! – воплощение картины «Французы под Москвой».

       М а р у с я. А также поляки, немцы и все прочие...

       Р ы ш а р д (приподняв подвязанную лифчиком руку). Такого униженья, наверное, никому из них не довелось испытать. (Стуча зубами от наружного холода и болезненного озноба). Видимо, настало время петь про Сусанина.

       М а р у с я. Ты – другое дело.

       Р ы ш а р д. Только не говори, что я «ваш». Я себя «впитать» не позволю. Кстати, о ваших дорогах. Теперь я понял, почему их называют вашим главным стратегическим оружием. Можешь запевать свою красноармейскую походную.

       М а р у с я (поёт – негромко, проникновенно, хотя и стуча зубами от холода). «В полях под снегом и дождём /Мой бедный друг, мой верный друг, /Тебя укрыл бы я плащом /От зимних вьюг, от зимних вьюг.../А если мука суждена /Тебе судьбой, тебе судьбой, /Готов я скорбь твою до дна /Делить с тобой, делить с тобой...»

       Р ы ш а р д (очень тронут). Эту «арию» должен был петь я.

       М а р у с я. Споёшь ещё. В другой раз.


       Где-то далеко впереди мелькают пятна света.

 

       Р ы ш а р д. Видишь огоньки?

       М а р у с я. Да...

       Р ы ш а р д. Это волки. Гляди, как глаза блестят… Это у них от радости. После тётьзининого обеда я, наверное, очень вкусный...

       М а р у с я. Отобьёмся... (Вглядывается во тьму). Рышард...

       Р ы ш а р д. Что?

       М а р у с я. Рышард, это шоссе!.. Мы спасены!..

СПАСЕНЫ

Пункт ДПС. Внутреннее помещение. Вечер.

 

       Маруся, в накинутой на плечи чужой куртке, пытается согреться, растирая себя руками. Один из сотрудников ДПС оказывает первую помощь Рышарду. Другой звонит по телефону.

 

       1-й с о т р у д н и к. Где ж это вы так изгваздались?

       М а р у с я. На старом кладбище. Могилы предков искали.

       1-й с о т р у д н и к. Нашли?

       М а р у с я. Ага.

       1-й с о т р у д н и к. Уважаю!

       2-й с о т р у д н и к (в телефон). Лёх, ты далеко?.. Отлично. Тогда выручай. У нас тут иностранный гражданин и корреспондент московской газеты, потерпели бедствие, надо срочно доставить в травмпункт. Я тогда Скорую вызывать не буду, сам заберёшь. (Остальным). Порядок. Сейчас наши вас подбросят. (Рышарду). Ну как, ожил?

       Р ы ш а р д. Спасибо.

       1-й с о т р у д н и к. Я ему обезболивающий укол сделал. Доедет. (Возвращая Марусе её бюстгалтер). Твой?

       М а р у с я (заалев, сердито). Нет, его.

       1-й с о т р у д н и к. Остроумное решенье. Но на будущее учтите, санитарная сумка в путешествии всегда должна быть.

       2-й с о т р у д н и к (выглядывая на дорогу). Подъехали. Пошли.

 

 

Шоссе перед пунктом ДПС.

 

       Дэпээсники усаживают путешественников в патрульную машину. Маруся хочет снять куртку.

 

       1-й с о т р у д н и к. Не снимай, в машине оставишь, я потом заберу. (Коллеге внутри). Лёх, ты там организуй, чтоб их потом сразу на пристань доставили. Теплоход в одиннадцать отплывает... Ну, бывайте! (Делает напутственный жест. Маруся машет ему рукой).

       Р ы ш а р д (с чувством). Спасибо!

 

       Машина отъезжает.

 

 

В травмпункте.

 

       Маруся сидит на скамье возле дверей кабинета. Выходит врач. Она вскакивает, подаётся к нему.

 

       В р а ч. Ничего страшного. Вывих. Несколько дней пусть походит с повязкой.

 

       Из кабинета выходит заново перевязанный Рышард.

 

       М а р у с я. Живой?

       Р ы ш а р д. Как заново родился.

       М а р у с я. Тогда бежим. Может, ещё успеем.

 

Улица перед травмпунктом.

 

       Едва они появляются на крыльце, их окликает водитель одной из припаркованных рядом машин.

       В о д и т е л ь. Ребята, вы, что ли, из газеты?

       М а р у с я. Мы.

       В о д и т е л ь. Садитесь. Велено вас на пристань доставить.

 

 

На пристани

 

       Они подъезжают к теплоходу в аккурат в последний момент, когда команда уже готова убрать трап… С ликующим лаем бросается к ним Пёсик; исполнив вокруг них некий ритуальный танец, он запрыгивает на руки к Марусе.

       Писатель – высокий, надменно выгнутый, грозный – стоит у трапа в обществе всё той же приятной дамы. В его непроницаемом обычно лице явственно читаются признаки тревоги, раздражения, гнева.

       При виде Рышарда – мокрого, грязного, с перевязанной рукой, однако вполне живого – он хмурится, но при этом как бы сразу и остывает, теряет интерес к этой теме. Когда секретарь поднимается на борт и подходит к нему, он лишь укоризненно качает головой и наказывает ослушника презрительной гримаской. Дама, в свою очередь, повторяет его движения и мимику, только гримасы праведного гнева и укоризны в данном случае направлены, в основном, на Марусю.

 

М а р у с я (Писателю). Мы заблудились. Это я виновата!

Р ы ш а р д (по-польски). Я попросил её показать мне Берендеевку...

 

       Канивецкий молча вскидывает подбородок. И хотя ростом он немного ниже Рышарда, возникает ощущение, что секретарь смотрит на него снизу вверх. В следующий миг Писатель поворачивается к своей даме и самой куртуазной улыбкой даёт ей понять, что повредить их рандеву этот инцидент не может.

       Облегчённо вздохнув, Маруся и Рышард расходятся по своим каютам.

 

 

«ЭТО НАШ МАЛЬЧИК!..»

8 мая. День. Помещение одного из многофункциональных центров Москвы.

 

       Маруся и Рышард стоят в очереди в одном из пунктов, где сканируют и увеличивают фотографии участников войны. Рука Рышарда на перевязи, но он активно участвует в происходящем.  Народу очень много.

 

       Д е в у ш к а  з а   к о н т о р к о й (не прерывая своей работы). Ну почему всем надо обязательно дотянуть до последнего дня! Целый год спят, а 8 мая – здрасьте: нам срочно, нам надо...

       М у ж ч и н а. Не мы такие – жизнь такая.

       Д е в у ш к а (продолжая проворно производить все необходимые операции). Ну конечно, жизнь виновата.

 

       Подходит очередь Маруси, она выкладывает привезённые из Добрынихи фотографии.

 

       М а р у с я. У меня много. Целая деревня.

       Д е в у ш к а. Это нормально.

 

       Сзади напирают, Марусю толкают – и уже отсканированная и напечатанная большая фотография младшего из братьев Ямщиковых, Шуры, улетает на пол. Маруся этого не замечает.

 

       В о з г л а с  и з  о ч е р е д и. Эй, фотография упала! Чей солдат?

       Р ы ш а р д (ныряет за портретом под ноги толпе). Это наш мальчик!..

 

       Он поднимает портрет. Пока Маруся разбирается с остальным архивом, держит фотографию Шуры у груди.

 

 

8 мая. Вечер. Комната Маруси

 

       … У Маруси дома, разложив по комнате весь архив, они размышляют, как завтра понесут всё это на марше. По одному портрету решают повесить себе на грудь (Рышард выбирает Шуру, Маруся – Николушку). В трёх здоровых руках тоже будет по портрету. На плакате, символизирующем Добрыниху, крупными буквами они пишут название деревни и число 90, а солдат обозначают кружочками, в какие-то кружочки вклеивают фотографии (те, что нашлись), возле других просто пишут имя и фамилию. Тут же фотографии классов. Плакат они придумывают закрепить за спиной Рышарда, в рюкзаке.

 

 

БЕССМЕРТНЫЙ ПОЛК

9 мая. Марш.

 

       И вот идёт Бессмертый полк. В одном из его рядов – Маруся и Рышард. Как и было задумано, на груди у каждого по портрету. Ещё два портрета в руках Маруси и один – в здоровой руке у Рышарда. А в рюкзаке за его спиной – плакат «Деревня Добрыниха», и на нём - 90 кружочков, с фотографиями и без.

       Людей море, портретов ещё больше. Величественное, потрясающее зрелище. Рышард, ничего подобного не видевший и не ожидавший, не в силах выдержать такую эмоциональную нагрузку. Когда от Белорусского вокзала нарастающим шквалом по всей Тверской улице, по Манежной и Красной площадям прокатывается миллионоголосое, сравнимое разве что с рёвом бури и гулом землетрясения «Уррра-а-а!!!» – его тонкое надменное лицо, дрогнув, заливается слёзами. Глаза Маруси, напротив, сухи, сияют радостью и торжеством.

 

       Р ы ш а р д (косясь на неё). У тебя нервы, как у бегемота.

       М а р у с я. Да, я ликую! Наша семья снова в сборе, и это я, я привела своих солдат на великий парад победителей!..

 

       И вновь от Белорусского вокзала накатывается звуковая волна неповторимо могучего, всенародного «Ура!..» Рышард закрывает глаза, и когда громадный этот вал достигает их ряда, и всё вокруг взрывается могучим торжествующим криком, в который, конечно, вплетён и голос Маруси, слёзы вновь заливают его нервное лицо.

 

       М а р у с я. Когда выйду замуж, у меня будет шестеро сыновей: Фёдор, Володя, Лёня...

       Р ы ш а р д. Но их же пятеро.

       М а р у с я. А шестого я в честь тебя назову...

 

ПРОЩАНИЕ

Вечер. Улица возле Марусиного дома.

 

       … Потом, уже в сумерках, возле Марусиного дома, они прощаются. Между ними – портреты и шест с плакатом. Он не очень уверенно – то ли дружески, то ли светски – приобнимает её здоровой рукой. Она не делает никаких жестов, ни дружеских, ни светских. Просто молча глядит на него. Он опускает руку. Возникает пауза.

 

       М а р у с я. О чём думаешь?

       Р ы ш а р д. Если вдруг случится война… (Умолкает).

       М а р у с я. Ну?

       Р ы ш а р д. … станем мы с тобой стрелять друг в друга?

       М а р у с я (подумав). Наверное, да.

       Р ы ш а р д. Не могу себе это представить.

       М а р у с я. Так всегда бывает. Сначала никто её не хочет, но потом, когда она всё-таки начинается…

 

       Рышард достаёт визитку, протягивает ей.

 

       Р ы ш а р д. Держи. Если что – будешь знать, кого подстрелила.

       М а р у с я (не взглянув, убирает визитку в карман). Спасибо… Текст на согласование присылать?

       Р ы ш а р д. Как хочешь. Я тебе доверяю.

       М а р у с я. А если шефу публикация не понравится? Смотри – уволит!

       Р ы ш а р д (усмехнувшись). Не уволит.

       М а р у с я. Уверен?

       Р ы ш а р д. Абсолютно. Он мой дед.

 

       Глаза Маруси округляются. Она выдёргивает из кармана визитку, читает.

 

       М а р у с я. Канивецкий Рышард. Вот так – да?

 

       Секунду она стоит в оцепенении, затем довольно сильно ударяет Рышарда кулаком в грудь. При этом чуть не падает портрет Николушки, Рышард подхватывает его.

 

       Р ы ш а р д. Осторожно!.. Нам же больно (Возвращает ей портрет).

       М а р у с я. Почему сразу не признался?

       Р ы ш а р д. Страшно было. Вон ты какая боевая.

       М а р у с я. А мне бы догадаться. Та же стать, та же масть. И, наверное, тоже в писатели метишь?

       Р ы ш а р д. Подумываю.

       М а р у с я. Пиши, только, пожалуйста, так, чтобы люди тебя понимали. Когда писатели изъясняются внятно, и с мозгами у них всё в порядке, они даже войну остановить могут.

       Р ы ш а р д. Учту. Ну… я пошёл?

       М а р у с я. Конечно. (Он кивает, но не двигается). Счастливого пути!

 

       Снова кивнув, он не очень уверенно поворачивается, идёт прочь. На углу оглядывается. Она по-прежнему стоит в обнимку со своими портретами и смотрит на него. Чуть помедлив, он скрывается за углом.

ПРОЩАНИЕ СЛАВЯНКИ

Первый после праздника рабочий день. Редакция. Отдел информации.

 

       Всё здесь так же, как и в начале этой истории. Журналисты в своих «кабинках» заняты каждый своим делом. Гул телефонных разговоров, клацанье компьютерных клавиш, изредка – обмен репликами… В дальнем Марусином уголке тоже всё, как тогда. Её сосед сосредоточенно работает над своей заметкой. И она на месте, только взгляд её устремлён не на экран компьютера, а в пространство.

       И снова влетает разгневанная Секретарша.

 

       С е к р е т а р ш а (с порога, пронзительно). Ямщикова!..

 

       Опять реагируют все, кроме Маруси: кто-то вздрагивает, кто-то вынимает наушники, с любопытством выглядывая из-за своей «загородки»… Марусин сосед разворачивает свой крутящийся стул так, чтобы  оказаться лицом к центру событий. Но Маруся, по-прежнему, как загипнотизированная, рассеянно смотрит в никуда.

       Подлетев к её столу, Секретарша, прежде всего, инспектирует телефон – и в досаде с громким стуком припечатывает сдвинутую трубку к рычагу.

 

       С е к р е т а р ш а. «Кажинный раз на этом самом месте...» Ямщикова, очнись!!! (Маруся испуганно вскидывает на неё глаза). Мне что, всегда персонально за тобой прибегать? К Главному!.. Бегом – марш!!!

 

       Маруся, не издав ни звука, срывается с места и исчезает за спиной Секретарши. Сосед привычно поднимает руку, чтобы осенить её крестом, но «крест» приходится на грудь Секретарши, и он, смущённо оборвав жест, прячет руку.

 

       С е к р е т а р ш а (остывая).  Умираю с этой Маруськи. Что за шальная девка!

 

 

Кабинет главного редактора.

 

       В дверь робко заглядывает Маруся.

 

       М а р у с я. Виталий Николаевич, можно?

       Р е д а к т о р. Заходи-заходи. Молодец, отличная работа. Интервью с Канивецким пойдёт в первом субботнем номере, без сокращений. Здорово ты придумала – воспользоваться фактом его биографии, чтобы вклинить в литературную беседу собственные переживания и мысли о войне… В общем, поздравляю. На новый уровень выходишь... Ещё пара таких ярких публикаций – и можно будет подумать о переводе тебя в спецкоры.

       М а р у с я (с трудом изобразив подобие улыбки). Спасибо. Я постараюсь. Можно идти?

       Р е д а к т о р. Конечно. Тебе спасибо. Дерзай.

 

Отдел информации.

 

       Маруся возвращается на рабочее место. Казалось бы, можно возликовать, но её взгляд рассеян, лицо печально. Внезапно, словно решившись на что-то, она бросается к компьютеру, запрашивает расписание поездов на Варшаву. Смотрит на часы.

 

       М а р у с я (соседу).  Юр, мне уйти очень надо. Часика на полтора. Прикроешь?

       С о с е д. Совру что-нибудь. Не переживай.

       М а р у с я (срываясь с места). Спасибо, пока!..

 

       Сосед оборачивается, чтобы по привычке положить крест ей вослед, но её уже и след простыл. Он разводит руками и снова погружается в работу.

 

Белорусский вокзал. Перрон.

 

       Идёт посадка в поезд «Москва-Варшава». Возле одного из вагонов Писатель прощается с приятной литературной дамой – его пассией в круизе. В руках у него Пёсик. Рышард, сухо кивнув даме, проходит в вагон.

В вагоне.

 

       Рышард сидит у окна, рассеянный, хмурый. В руках фотоаппарат. Он задумчиво «пролистывает» снимки, сделанные на пути в Добрыниху: Маруся среди еловых лап и красных шишек, Маруся в венке из одуванчиков...

       До отправления поезда остаются считаные минуты. Снаружи включается запись «Полонеза» Огинского. Встрепенувшись, Рышард прислушивается, резко поднимается, сквозь поток входящих пассажиров торопливо пробирается к выходу.

 

Перрон. У вагона.

 

       Спрыгнув на платформу, Рышард становится рядом с дедом.

 

Р ы ш а р д (взволнованно, Канивецкому). Огинский!.. Авторская версия!..

 

       Писатель и приятная дама дежурно кивают, не вникая в смысл его слов, – и тут же забывают о нём, поглощённые собственными эмоциями.

       Пора расставаться. Проводник торопит тех, кто ещё остаётся на перроне. Канивецкий многообещающе и нежно пожимает руку круизной спутнице, поворачивается к лесенке, чтобы подняться в вагон, но тут сидящий на его руках Пёсик заходится пронзительным лаем. Все поворачиваются в ту сторону, куда всем своим маленьким тельцем рвётся собачка, и видят Марусю, которая почти бежит вдоль вагонов, заглядывая в лица, в окна…

       Оттолкнув проводника, Рышард бросается ей навстречу. В каком-то отчаянном, страстном порыве она падает ему на грудь, и он сжимает объятия с такой силой, словно решившись уже никогда больше не разжимать их.

       Однако все звуки вокруг сигналят: поезд отправляется! Он всё-таки успевает поцеловать её. И это совсем не дружеский и не братский поцелуй.

       Потом Рышард догоняет свой вагон, откуда высовывается вконец утратившее безмятежность лицо его деда, запрыгивает на подножку. Ни он, ни она не произносят ни слова. Просто смотрят друг на друга, пока поезд не скрывается за поворотом.

       Литературная дама, проходя мимо Маруси, с интересом оглядывает её, дружелюбно кивает. Но Маруся этого не замечает...

       Когда последний вагон исчезает из виду, она поворачивается и идёт по перрону обратно. На соседнем пути готовится к отправлению ещё один поезд. Во встречном потоке торопливо движутся припозднившиеся пассажиры. И вот негромкий ровный вокзальный гул вновь взрывается музыкой – теперь это «Прощание славянки».

       Маруся, словно споткнувшись, резко останавливается. В следующее мгновенье из глаз её, подобно прорвавшему плотину потоку, срываются слёзы, обильные, неостановимые. Как и Рышард на параде Бессмертного полка, она не вытирает их.  Просто идёт сквозь толпу, под звуки легендарного марша, а слёзы льются и льются…

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

03.10.2017

Возврат к списку